Mahanov Sergey

Для Куприяна Кондратьевича Прохорова, июль был лучшим временем года. В Сибири – это пора золотых хлебов и богатого разнотравья, нескончаемые рулады цикад и время, настоянной на нектаре полевых цветов, чуткой предгрозовой тишины. Это низкие свинцовые тучи, переживания о неприбранном сене и, вопреки земным заботам, тревожное томление сердца о том, что лето скоро кончится…

Именно в страду Куприяна Кондратьевича касалась тихая грусть. В нём вдруг просыпалась душевность, и он начинал размышлять о жизни людей, похожей на цветение и созревание…

Но печаль у него, как правило, была недолгой. Куприян Кондратьевич благодарил судьбу, что ещё имеет здоровье и может во всей полноте питать нежные чувства к детям, радоваться русским полям, притихшим берёзам и синему небу, под сводом которого ему довелось любить и страдать. Что для него могло быть дороже земного счастья, пусть мимолётного, но яркого, как луч солнца?

Куприян Кондратьевич всегда с нежностью вспоминал детские годы, юность и отрочество. Его детство продолжалось и в сновидениях, и в уединённых тихих размышлениях, и в том необъяснимо-дорогом присутствии прошлого, которое почти всегда сопровождает человека, если он вошёл в пору зрелости. Мудрость и степенность – не мешали ему в минуты слабостей чувствовать себя ребёнком.

В семьдесят лет, Куприян Кондратьевич выглядел довольно крепким. Приземистый, с твёрдой походкой и, вследствие небольшой глуховатости, зычным, чуть ли не трубным голосом, он невольно обращал на себя внимание. Но его внешность: седые, зачёсанные назад волосы, высокий лоб, крючковатый нос, и немного приподнятая левая бровь – не могла умалить его глаз, проницательных и умных. Глаза, Куприяна Кондратьевича были добрые, и стоило вступить с ним в разговор, как быстро выяснялось, что под напускной строгостью скрывается замечательная душа.

Куприян Кондратьевич любил свою родину. В Сибири он вырос, отсюда ушёл воевать и здесь дожил до преклонных лет. Среди васильковых полей, накатанных до блеска грунтовых дорог и приземистых с трухлявыми венцами изб села Прохорово, прошла его жизнь. В юности она ему казалась бесконечной романтической прогулкой. Но в преклонном возрасте, Куприяну Кондратьевичу оставалось только улыбаться молодости и наивности. Жизнь, для него промелькнула, как упавшая звезда.

Погожим июльским вечером, Куприян Кондратьевич возвращался домой из соседнего села Балабанова, куда ходил на богослужение Евангельских христиан. Дорога его лежала через поля и луга, через березовые рощи и хлебные нивы. Этот путь, он мог преодолеть быстро и легко на автобусе, по шоссе, но у старика Куприяна Кондратьевича Прохорова, был другой, давний замысел, который он считал своей судьбой.

В прохладных далях багровело и скатывалось к лощинам солнце, когда Куприян Кондратьевич добрался до нужного места. Это была развилка дороги в полутора километрах от Прохорово.

Куда ни посмотри окрест: направо и налево, до самого горизонта, летний ветерок волновал раздолье хлебов, и видеть такую благодать Куприяну Кондратьевичу было отрадно. Он хорошо знал цену крестьянскому труду. Его мозолистые, почерневшие от солнца и работы руки, возделывали эту землю и выращивали на ней урожай. Тут он поставил на ноги детей и похоронил родителей.

Из года в год здесь ничего не менялось: знойное лето сменялось осенними листопадами; серебряные зимы, с синими ледяными реками – уступали буйным веснам, которые приносили половодья вешних вод, дурманящее кипение черёмуховых зарослей и ночи, наполненные оголтелыми трелями соловьев. Каждый год в природе всё повторялось: она неизменно была свежа и молода. Не могла повториться лишь жизнь, Куприяна Кондратьевича …

Прошло четыре с половиной десятилетия, как в сорок пятом Куприян Кондратьевич этой же дорогой возвращался с фронта. Тогда, как и сейчас, в высоком небе с пронзительными криками носились неугомонные стрижи. Также благоухали обочины дороги, словно брызгами солнца, осыпанные золотисто-белыми ромашками, синими васильками и превеликим множеством многолетних травянистых растений, с вьющимися стеблями, с белыми и розовыми цветами. И также у горизонта лежали прямо на полях, грудились белоснежные облака, только тогда Куприяну Кондратьевичу было, всего лишь двадцать пять, и звали его фронтовые товарищи просто – Куприян.

Выгоревшая до белизны гимнастёрка, обтягивала ему крутые плечи, а на груди у него приятно позванивали ордена и медали. Он, за всю войну, отделавшийся двумя лёгкими ранениями, был полон сил и здоровья. Правда, виски его раньше времени прибило сединой, но это не шло в счёт с тем, что он остался жив и вернулся домой.

Больше четырёх лет Куприян не был в родных местах и поэтому здорово волновался. Всю войну он ждал, когда увидит низенький дом с зелёными ставнями, вишнёвый сад и плакучие ивы над тихой речушкой за огородами. В морозы и в метели, в дожди и жару – в любую непогоду, во всех фронтовых передрягах, Куприян не переставал думать об отчем доме, за который ушёл воевать.

Чтобы унять волнение, он присел на обочине у одинокой берёзки, но его отвлёк шум автомобиля. Не прошло и минуты, как на дороге показалась «полуторка», которая на большой скорости мчалась в сторону Прохорово. Куприян оправил гимнастёрку под ремень, бросил быстрый взгляд на сержантские погоны, на ордена и по солдатской привычке проверил, правильно ли сидит пилотка – приложил ладонь ребром к носу и звёздочке.

Когда машина была метрах в пятидесяти, он решил «проголосовать», но ему помешали странные обстоятельства. Грузовик подпрыгивал на ухабах совсем рядом, когда кто-то громко позвал Куприяна по имени. Это заставило его оглянуться, … мгновение – и машина в клубах пыли пронеслась мимо. Куприян с сожалением проводил её взглядом и ещё раз посмотрел в поле. Но, увы, там никого не было. Удивлённо пожав плечами и поправив вещмешок, Куприян пошёл в Прохорово пешком. Историю эту, он, возможно, навсегда бы вычеркнул из памяти, но всё вышло иначе.

Родное село сержанта находилось недалеко от большого лесного массива, из которого вытекала речка «Прясва». Близ села, через неё был переброшен рубленный сосновый мост. Куприян уже видел и лес, и первые крыши домов Прохорово, и небольшие участки поля, засеянные рожью, как вдруг ощутил беспокойство. Он почувствовал, что рядом с ним случилась беда. Куприян ещё не знал, что должно произойти сию минуту, но способность предвидеть опасность, выработанная у него на фронте под обстрелами и бомбёжками, обострила его бдительность. Это был навык самосохранения, который не раз спасал ему жизнь. И чутьё не обмануло сержанта. Вскоре он увидел, что под мостом, кверху колёсами с разбитой кабиной лежит полуторка, та самая, которая недавно промчалась мимо него.

С отчаянно бьющимся сердцем, Куприян спустился под откос и склонился над шофёром. Это был совсем мальчишка, которого от удара об камни били конвульсии. Голова у парня была размозжена, но Куприян уловил тяжёлый винный запах, и ему, как это случалось с ним часто в войну, стала отвратительна смерть, глупая, не щадящая никого и ничего. Он ощутил перед ней бессилие. За фронтовые годы Куприян вдоволь насмотрелся «костлявой» в глаза и научился относиться к ней с иронией. Возможно, кто-то считал его поведение бравадой, а может и мужеством, но сам Куприян смерть презирал и мог в критические моменты не терять самообладания. Не выработай он этого качества – его давно бы закопали в сырой земле России или Германии. Но сейчас под мостом у трупа мальчишки, Куприян был бессилен. Ведь, не исключено, что и ему должно было лежать рядом с погибшим, но он стоит живой над бездыханным телом! Разве могли Куприяну помочь храбрость и фронтовая закалка, если бы не дело случая. Он просто не сел в машину…

В тот далёкий, послевоенный сорок пятый, Куприян, еще не подозревал, что стоит на пути понимания серьёзных вещей, которые называются жизненным опытом. Он лишь догадывался, что учиться переосмысливать жизнь и свои поступки совсем не так, как это делал раньше. Его презрение к смерти, не могло быть залогом того, что это сохранит от пули. Случайность тоже не даёт гарантии остаться невредимым: ведь жить на белом свете суждено лишь однажды, а умереть на фронте можно каждую минуту…

Но никто, даже его близкие не догадывались, о чём думает Куприян. Ведь душу человека не увидишь. А мысли у него, после того страшного случая под мостом, были непростые и приходили, порой, совсем неожиданно. Был ли Куприян на работе, занимался дома по хозяйству, или просто отдыхал, его всё сильнее стал занимать вопрос, почему он за всю войну не получил сильного увечья? И в последний момент, почти у порога дома, судьба вновь оказалась к нему благосклонна.

Сначала он не предавал этому значения, но со временем из пёстрой путаницы размышлений, Куприяна всё больше стало занимать происшествие у моста. Ему казалось, будто чья-то рука убирает из его сознания ненужный мусор и с годами, у него, словно на фотографии, всё отчётливее начинает проявляться самое важное.

Нужно сказать, что к суевериям пристрастия Куприян не питал. Родителей, не смотря на то, что они молились образам, а он носил в кармане комсомольский билет, Куприян почитал и к стариковским чудачествам относился с терпением. «Молятся – пусть молятся, – рассуждал он, – есть Бог – хорошо! Нет – ничего страшного»… Но когда Куприян так думал, ему становилось совестно. Он вспоминал ноябрь сорок первого под Москвой. Тогда, пытаясь обойти столицу с севера, в направление Клин – Рогачёво, немцы бросили главные силы. Это были не сражения, а настоящий ад. Наши войска стояли насмерть. И там Куприян увидел и понял, что значит человеческая самоуверенность в собственных силах.

Во время артподготовки противника, которая длилась больше часа, он успел тысячу раз попрощаться с жизнью. На свете нет, и не будет слов, чтобы передать весь ужас, который ему довелось испытать. Но оказалось – это была всего лишь прелюдия. После массированного артобстрела начался второй круг ада. В дело вступила немецкая авиация.

Бомбы сыпались на перепаханную сожженную землю, и казалось, что они летят со всех сторон. Где небо, где траншеи, где собственная, оглохшая от взрывов и звона авиамоторов голова, – понять было невозможно. Тяжёлая едкая гарь, земля, пот, кровь и ужас – всё слилось в один тошнотворный ком, заставляющий закапаться в суглинок. Но в какой-то миг Куприян увидел политрука. Поджав к подбородку ноги и прикрыв ладонью голову, тот быстро крестился свободной рукой, а рядом, вжавшись в стену траншеи, молился молоденький лейтенант, их взводный. Рванувшись, Куприян быстро перекатился к офицерам, прижался к портупее майора и стал кричать в чёрный ревущий вихрь: «Гос-по-ди-и-и, спа-си-и-и». Он не видел, что его примеру последовали другие солдаты.

Как их подразделение выстояло и отбило атаки немцев, тогда понять он не мог и считал это чудом. И хотя после тех боёв прошло немало времени, Куприян не мог забыть удивительный факт. Ему врезалось в память, что после артобстрела и бомбёжки, товарищи стали для него понятней и ближе. В глазах политрука он уже не замечал ту холодную отчужденность, которую видел раньше. Да и солдат-сослуживцев, как подменили, словно объединила их какая-то братская тайна. Ни майор, в обычной жизни ярый атеист, ни лейтенант, ни солдаты вслух друг другу ничего не говорили, но была в их поступках потом, подкупающая задушевность и теплота.

Долгое время об этом случае Куприян не вспоминал. Но после возвращения с фронта и происшествия под мостом, в его памяти стали всплывать подробности того дня: то он видел серые лица товарищей, то молящегося политрука, то исступленно кричал сам, в огонь и треск разрывов: «Гос-по-ди-и-и, спа-с-и-и».

Психическим расстройством Куприян не страдал, но стал подмечать за собой странность. Если хоть раз в неделю он не вспоминал бомбёжку под Москвой – в его памяти неизменно оживала история под мостом. Будто подкидывали ему в сознание, пережитую им действительность. Но теперь оба случая стали одним, объединенным полотном жизни, в котором, спустя много лет, он ясно увидел всю картину.

В тот день, когда Куприян Кондратьевич принял решение поставить в этом деле точку, он закончил последние приготовления техники к жатве. Ещё до обеда заменил в картере двигателя комбайна масло, подтянул все ремни, проверил в бункере для зерна уплотнения и отправился домой, благо была суббота, и жена истопила баню. Но по-человечески отдохнуть ему не пришлось.

Дожди и грозы уже несколько дней, как прекратились. Был ясный июльский вечер. Солнце давно скатилось за горизонт, но небо на западе ещё полыхало закатом. Старая липа за окном, чуть слышно перебирала бронзовой листвой, да изредка слышался приглушённый смех молодёжи. В такие минуты Куприян Кондратьевич любил вспомнить старых боевых товарищей. Он управился по хозяйству, ополоснулся в бане тёплой водой и прилёг на диванчике. Ему нравилась чистота тела и бодрость. В свои годы он был крепок, помогал механизаторам и никак не мог смириться с тем, что давно пенсионер.

– Никак опять за своё взялся? – услышал он голос супруги Варвары Степановны. – Опять воюешь?

– Ты, мать, того – не шуми, – зная, что жена сейчас заведётся, сказал Куприян Кондратьевич.

– Да разве я шумлю? На кой мне это? – бойко отозвалась Варвара Степановна. – Ты на себя глянь. Ну, повоевал и будет! Сколько лет то, прошло? Уж, чай все солдатики твои перемёрли, а ты всё в атаку ходишь…

– Никуда я не хожу, – строгим тоном с обидой сказал Куприян Кондратьевич. – Было время – ходил, да отходил, вот. А теперь и думаю, почему живой остался?

– А ты не думай, выкинь из головы…

– Как я могу выкинуть, когда там, у моста – слышал голос.

– Сколько тебе говорить, – тоже строго сказала Варвара Степановна, – не было тогда никакого голоса! Слышишь, отец, не-бы-ло! Это тебе показалось.

– Как это, показалось?! Ты чиво, бабья твоя голова мелешь? Сколько опорок за свою жизнь сносила, а уму-разуму не научилась, – резко ответил Куприян Кондратьевич, что случалось с ним крайне редко. – А под Москвой в сорок первом – тоже показалось? Земля сгорела, танки оплавились, кирпичи обуглились – а наш взвод, выдюжил! Мы же Бога просили! Эх ты, бабья голова…

– Где он, твой Бог то, – в свою очередь рассердилась Варвара Степановна. – А окромя тебя, сколь народу в войну побило? А Проньку, брата моего, за колоски, которые в поле от голода собирал, Чека застрелило! Где он был, твой Бог то?

И Варвара Степановна, круглолицая полноватая старушка, с неподходящей для её внешних данных манерой повелевать, сделав губки бантиком и скрестив на груди руки, демонстративно вышла в горницу.

Куприян Кондратьевич ничего не ответил, сердито засопел, встал с дивана и тоже вышел во двор. К такому способу избавления от докучливой женщины, ему приходилось последнее время прибегать часто. Накинув на плечи рубашку, он присел на крыльцо.

За селом уже плотно сгустились синие сумерки и на небе зажглись звёзды, а Куприян Кондратьевич всё не уходил в дом. Он сидел, прислушивался, как в сарайчике сонно квохчут куры, и сожалел, что грубо ответил Варваре Степановне. С ней они прожили почти полвека. Вырастили трёх сыновей. Состояния не нажили, но в селе о них никто не мог сказать худого слова. Соседи знали Куприяна Кондратьевича всегда тихим. И теперь ему в очередной раз было совестно. Свою невыдержанность он оправдывал тем, что Варвара Степановна не хотела его понять. А ведь тогда, у моста, Куприян Кондратьевич действительно слышал голос, но как ему доказать это жене? Где найти такие слова, чтобы не только она, но и его сыновья, и все односельчане поверили, что ещё под Москвой, ему было суждено умереть. Но, оказывается, есть то, что правит судьбой и может изменить участь человека, как это произошло с ним, с Куприяном Кондратьевичем.

Теперь он твёрдо убеждён, что в тот памятный день, когда не сел в полуторку, его уберёг сам Бог. Ещё тогда, в ноябре сорок первого, на изуродованной огнём и металлом земле Подмосковья Господь услышал крик о помощи. Только как объяснить людям, что Куприян Кондратьевич пережил тогда и что происходит с ним сейчас? Это просто невозможно – люди бесчувственны и глухи. Им Святого ничего не надо.

– Будь ты неладен, вот оказия, – вдруг сам себе сказал Куприян Кондратьевич, озарённый неожиданной мыслью. – Меня никто не поймёт, потому что в пекле войны, они не были, как это случилось с нами, в той траншее под Москвой.

Он встал и начал ходить в темноте по двору. Сердце у него учащённо билось, как тогда, у разбитого автомобиля. Теперь он был в недоумении: как это раньше он не понимал, что верил в Бога все годы после войны. И вера у него была настоящая, только она, как бы дремала, а сейчас, спустя столько лет, открылась, ожила. Нужно было время, чтобы из маленького росточка, вера окрепла и похорошела, словно чудесный цветок.

Свет в окнах давно погас, а Куприян Кондратьевич всё неторопливо ходил по двору. Варвара Степановна уснула, но ему не спалось. Он только что открыл для себя подлинное сокровище. Это было не какое-то абстрактное умозаключение, или мнение толпы, а его личная, глубокая уверенность в том, что в мире зла и скорби человека любит Бог. Такую веру Куприян Кондратьевич получил не из вторых рук, а от самого Господа.

У Куприяна Кондратьевича, вдруг появилась потребность ещё раз испытать таинственную близость вечности. В его душе возникло неудержимое влечение соприкоснуться с прекрасным откровением, оживотворившим ему разум. Это было для Куприяна Кондратьевича необходимо, и он не заметил, как его ноги сами пошли в сарай, где в обшарпанном сундуке хранились ненужные для семьи вещи и бумаги.

Вскоре, включив свет, он стоял на коленях и бережно перелистывал старую пухлую книгу, с пожелтевшими, обломанными по углам страницами. Это была иллюстрированная Библия, доставшаяся его родителям по наследству от прадедов. Но Куприян Кондратьевич её никогда не раскрывал и поэтому не мог унять волнения. Первые страницы в Библии давно выпали, и читать было удобней с конца…

… «будь ревностен и покайся, – водил он пальцем по строчкам. – Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною».

– Если кто услышит голос, покайся, – произнёс Куприян Кондратьевич негромко в пыльной тишине сарая, помолчал и, прижав Библию к груди, добавил:

– Услышал, Господь, дорогой. Услышал!

Заложив руки за голову, Куприян Кондратьевич долго не спал, в который раз обдумывал важные для него события. Ему было тягостно вспоминать, сколько раз он огорчал покойных родителей, не принимая всерьёз Бога. Теперь он сам оказался на их месте. Какие они с супругой разные люди, хотя прожили бок о бок столько лет! А ведь чудо – оно рядом со всеми. Возможно, Бог явит милость и пошлёт ей откровение, которое случилось в жизни Куприяна Кондратьевича?! Ведь сегодня произошло знаменательное событие – он третий раз стал свидетелем подлинного чуда! Господь говорил ему со страниц Священного писания. Нет, Бога Куприян Кондратьевич воочию не видел, как можно видеть собеседника. Всё было не так, как думают люди: просто в его сердце очистилось и переплавилось в драгоценный сплав убеждение, что Господь всегда рядом. Такова была истина, и пренебрегать ей, значило пойти против здравого смысла.

Куприян Кондратьевич встал с кровати, опустился на колени и начал молиться. Но молитвой, он, наверное, пока не считал того, что с ним происходило. Это был задушевный тихий шёпот – разговор с вечностью. Слова возникали сами собой и лились у него из глубины души. Что для Куприяна Кондратьевича могло быть милее этого счастья, дарованного Господом? Счастья чистого, как свет утренней звезды и дорогого, как колыбельная песнь матери.

А назавтра утром, в воскресение, на первом автобусе Куприян Кондратьевич уехал в соседнее село Балабаново. Там он посетил богослужение Евангельских христиан и в конце второй проповеди встал перед кафедрой на колени. Но это было ещё не всё! Он решил выполнить то, о чём так много думал последние годы. И только поэтому, Куприян Кондратьевич пришёл пешком к развилки дороги, где в сорок пятом не сел в «полуторку»…

Здесь ничего не изменилось, если не считать того, что маленькое деревце, у которого он присел некогда отдохнуть, превратилось в большую развесистую берёзу. Да среди полей, теряясь у горизонта в вечерней синеве, возвышались металлоконструкции высоковольтной линии.

Куприян Кондратьевич долго стоял на том месте, где слышал голос, сохранивший ему жизнь. Над его головой, в кронах старой берёзы, шумел тёплый июльский ветер. Издали, со стороны Прохорово, доносился приглушённый лай собак. До железобетонного моста, где в сорок пятом погиб мальчишка, было совсем близко, но Куприян Кондратьевич домой не спешил, ему хотелось в день своего покаяния побыть одному. Чтобы не нарушить благостного настроения, он не собирался вспоминать плохого.

Сам того не заметив, Куприян Кондратьевич не спеша вошёл в хлеба и осторожно погладил колючие колосья. Упругие, они не хотели сгибаться под его ладонью. И тогда Куприян Кондратьевич захватил их полные пригоршни. Растерев и сдув мякину, он бережно поднёс нагретое солнцем, янтарное зерно к самому лицу. Оно дышало силой и благоухало просторами полей.

– Видишь, хлебушко, ты, как и я – вызреваешь, готовишься к жатве, – ласково сказал он. – И мякина тебе не нужна, как и мне когда-то сомнения.

И чудилось ему, что старость его никогда не касалась, а был он всегда молодым. И нет ему на земле судьи, что путь его к Господу, был долог и труден. Ничто теперь не может лишить Куприяна Кондратьевича радости. Ведь он пришёл на Священное место, где когда-то услышал зов вечности. Возможно, его сердце противилось этому зову, но как бы ни было, он не мог пойти против истины. Обратившись чистосердечно к Небу раз, Куприян Кондратьевич не мог изменить самому себе, какие бы блага ему не сулили обстоятельства. И сейчас, наслаждаясь запахом душистого зерна, он думал о том, что каждому человеку дано в этой жизни хоть однажды услышать зов вечности, и если он пренебрёг этим – у него всегда есть возможность вернуться на Священное место. Только одни проходят мимо этого места равнодушно и никогда не возвращаются, другие – глумятся над истиной, но есть и те, которые берегут в своём сердце то, что им однажды открыл Господь. И Куприян Кондратьевич в этот июльский вечер был счастлив, что в Иисусе Христе стал обладателем неизмеримо-огромного богатства – жизни в вечности с Богом. Только сейчас он начал жить по-настоящему.

Август-Сентябрь. 2006г.

Сергей Манахов

ВВЕРХ