(исторический рассказ о второй депортации.)
Эмиль трубач русского военного оркестра
царского полка, перед отправкой на дальний восток прибыл на побывку в родное
село Соротчень, на Житомирщину. Отец, трудолюбивый, немецкий колонист пригласил
на радостях соседей хуторян на вечер.
|
|
|
Вечер получился с продолжением. На
вечере Эмиль влюбился в самую красивую хуторянку в округе, во фрейлин Шиленберг, в
прекрасную и несравненную Эмилию. Талия как у пчелы.
Её голубые, чистые и глубокие,
как карельские озёра, глаза, могли утопить любого. А кудряшки у виска сводили с
ума. Не думать о ней, Эмиль не мог, не умел и не хотел. Оба могли красиво
говорить по-немецки, по-польски, по-украински и по-русски. Свадьбу сыграли тут
же. Осенью. В 1916 году. Эмиль и Эмилия! Как они танцевали вальс! У зрителей
голова кружилась.
Вся колонистская округа
радовалась этой красивой паре, и на шумной свадьбе желали молодым здоровья,
счастья, богатства, успехов много, много любви и много детей. Молодые не могли
надышаться друг на друга и ворковали, как голубки. Они ходили как дошкольники,
крепко взявшись за руки, или она держала его под руку, как будто они всё ещё
шли по церкви после венчания. Люди провожали их добрым взглядом. Голубки!
После свадьбы, полк Эмиля из
Житомира отправился в далёкую Сибирь. В Иркутск.
Молодая, жена осталась дома одна.
Сразу после первого письма, истосковавшаяся жена одна поехала к нему на край
света, на дальний, дальний восток. В Иркутск. Там у них родились первенцы дочь
Линда и сыночек Альфред. В молодости Эмиль был хлёсткий парень.
Красавец-мужчина, в военной форме музыканта, высокий, стройный, со светло
голубыми глазами, с лихими гусарскими усиками и с сигарой во рту, сводил с ума
всё дамское общество. Он был очень аккуратный, весёлый, имел много друзей,
любил ходить с оркестром по балам, умел красиво танцевать, сапоги всегда
начищены до невероятного блеска. Кроме жены, Эмиль очень любил музыку и свою
звонкую трубу.
Эмиль был музыкант от Бога, играл
на трубе в духовом оркестре. Бывало, выйдет на крылечко, сыграет такой
призывной марш, так что полгорода, высыпало на улицу, как горох.
Толпой люди умоляли поиграть ещё.
Кланялись.
|
|
|
После революции царскую армию большевики
распустили и молодая семья сквозь пламя гражданской войны, со многими
приключениями, вернулась на житомирщину. Постоянные сквозняки в дороге и
зверский холод сделали своё дело. Маленький Альфред простыл, заболел трахомой,
получил неправильное развитие. Стал инвалид детства, имел большую голову и
живот и тонкие конечности. Наконец возвратились они на Родину. В немецкую
колонию Сорочин, что недалеко от Пулина.
В селе было 640 дворов, к нему причислялись
хутора Сорочанка, Людвиговка и Ушичная. Поселились они у его младшего брата.
Жили в просторном доме. Крылечко было посередине, на одной половине жила семья
Эмиля, на другой - его брат Рихард с молодой женой Марихен. Работали братья от
зари до зари. Завели лошадь, корову, поросят, гусей, кур, уток. Спали на
железных кроватях с соломенными матрасами. Все подушки и одеяла-перины были
сделаны Эмилией, из птичьего пера. Небольшой сад служил хорошим подспорьем. Летом детвора
всегда могла полакомиться абрикосами, сливами, вишней, яблоками. Пироги и
вареники с вишней были любимыми блюдами ребятишек. Пашня и огород находились
рядом и кормили семью. Весной вся семья без устали трудилась в поле. Выпалывали
сорняки, окучивали, поливали, собирали урожай.
Земля будто чувствовала заботу и
бережное хозяйское отношение к ней. Урожаи были обильные. Картошка, лук,
помидоры, огурцы, морковь, свекла, подсолнухи. Огородных запасов семье хватало
до следующего урожая. Излишки продавались на рынке. Пашня обеспечивала кормом
всю живность, просо, ячмень, овёс, кукуруза и ячмень поднимались как на
дрожжах. В результате братья стали жить не хуже других, а может ещё и лучше.
Земля на Волыни умела благодарить за труд щедрыми урожаями. От хороших урожаев
на душе была уверенность и радость. Эмилия сама обшивала всю семью - маленьких
и больших. Научила всему детей.
Все умели шить, варить, вести
хозяйство. Дети с родителями говорили на вы и только по-немецки. По всей округе
дети рождались как грибы, хозяйство требовало трудолюбивых рук, семьи
увеличивались, и крепчали. Роберту и Марихин Бог детей не давал, а у Эмиля и
Эмилии ребятишки рождались каждые два года. Райнгольд. Эдмунд. Адалина. Эрвин.
Здоровенькие и хорошенькие. Родители были счастливы. В соседнем хуторе «Пускин»
жили родители Эмилии. Однажды её мама пришла к дочери помочь в хозяйстве и
погостить. Но вдруг неожиданно заболела и скоропостижно умерла в их доме.
Этим же летом утонул её брат.
Жили своими заботами. Новости из центра доходили к ним уже устаревшими. Но
пламя революции продолжало где-то гореть. Только интересоваться этим времени
нет, работы на селе всегда много, спать некогда. По воскресениям церкви всегда
были полны благодарным Богу народом. Но новая власть докатилась и до их тихой
колонии.
В первую очередь Советская власть
запретила веру в Бога. Церкви закрыли. В их церкви открыли ветеринарную
лечебницу для колхозного скота. Молитвенный дом переделали под клуб. Хуторскую
систему ликвидировали как неперспективную. Сёла стали объединять, укрупнять,
коллективизировать, создавать колхозы. Началась коллективизация.
По дворам с похмелья ходили
ленивые, босоногие активисты и матерились с маузером в руках. Новая власть
ломала каменные дома колонистов их добротные конюшни, коровники. Ломали всё,
что построено из кирпича и строили новую хмелесушилку. Скот люди продавали и
тайно резали. Попавшихся расстреливали в собственном дворе.
Хозяйский дух оптимизма в
колониях был сломлен. Коровы бедноты паслись в огородах бывших богатых, но те
не смели их выгонять, не смели об этом и говорить.
-
Мы не против колхоза, только не
в нашей деревне, - думали крестьяне и учились держать язык за зубами. Продотряды
отбирали последние продукты. После дождя мылись в тазах, мягкой, дождевой
водой, без мыла. От переживаний, голода и грязи заводились вошки. Хлеб ели
только по выходным.
С одеждой было совсем плохо.
Появилась новая национальная одежда – фуфайка. Коллективизация сопровождалась
слезами, воем, расстрелами. Кормилицу корову пришлось добровольно -
принудительно сдать в колхоз. Землю раскулачили, и семья из восьми человек, -
шесть детей, двое взрослых - стала голодать. Семейные заботы погрузили в быт.
Прокормиться становилось всё труднее, и нос Эмиля пошёл вниз. Характер от нужде
срывался. Он стал вспыльчивым, раздражительным. Детей воспитывал по военному,
пинками, где застанет и куда попадёт. Где много детей, там нищета. В деревнях
начался небывалый голод. Вымирали целыми семьями и сёлами. Молодёжь уже погибла
на фронтах. Работать некому. Всё зарастало бурьяном.
Разруха и голод хозяйничали в
стране. Умирали от истощения за столом, в постелях. Чтобы не было эпидемий,
умирающие сами спускались в погреба и ложились к уже умершим. Молили Бога об
избавлении. Погреба были полны с мертвецами. Исхудавшие, высохшие, как мумии,
мёртвые, лежали в домах. Хоронить некому. Живые были как тени, двигаться не
могли и ждали голодной смерти. Смертный смрад стоял в сёлах, когда-то в самых
богатых местах земли. Нигде раньше не жили так богато как на Волыни, ни в
России, ни в Германии, ни даже в Америке. Теперь сёла стояли мёртвые. Пустующие
дома заселялись беженцами. В вымершие сёла переселяли провинившихся с других
мест, чтобы они обрабатывали землю и растили урожай. Началось переселение
народов.
Эмиль с семьёй тоже перебрались в
соседний, большой Пулин. Полтора года прожили там. Эмилия устроилась в школе,
убирать.
Старшая дочь Линда часто помогала
ей в работе.
Однажды Линда шла по улице, в
своём бедном латаном платьице и как всегда босиком. Её окликнула на дороге,
какая-то незнакомая женщина.
- Девочка, ты такая бедненькая,
пойдём ко мне, я тебе подарю пару своих платьев. Они мне уже всё равно малы, а
тебе в самый раз будут, - сказала она. И Линда пошла. Когда они зашли в дом, в
нос ударил странный запах. Женщина прошла в комнату, и Линда увидела через
открытую дверь, на столе человеческие, детские, отрезанные руки, ноги и
отдельно пальцы. Она повернулась, выскочила на улицу и, не чуя ног под собой,
быстрее ветра понеслась по улице. Ей повезло. Прибежала домой, вся в слезах.
Руки и ноги дрожат. Рассказала материи. Эмилия подтвердила, что такое бывает.
- Сама слышала от людей, что есть
где-то целые подпольные цеха, где убивают людей, делают из них студень и
пирожки с мясом. И всё это продают в городе на базаре. Наживаются, таким
образом, нелюди. В городе пропадают люди, в основном молодые, а в пирожках, в
мясе иногда находят человеческие ноготки. Это целая банда орудует, и надо быть
очень, осторожным. Милиции говорить нельзя, там тоже их люди. На улицу больше
не ходи и никому больше об этом не говори, а то они и тебя убьют, - сказала
Эмилия.
Как сохранить детей в такое время,
вздохнула она? Давай сразу помолимся. Бог защитит!
Людской водоворот набирал
обороты. Голод гнал из насиженных мест. Другие бежали от колхозов. Третьи
боролись, отстаивая своё добро. Не соглашались с новой властью и её политикой.
Шёл 1934 год. Тогда революционные власти приняли новую политику «Красного
террора», физического истребления и вечного выселения кулаков, верующих и
несогласных. Комиссары ходили по улицам и считали дома. Жители каждого 10 дома
выселялись. Мужчин сажали в тюрьму. Всех, кто пользовался в сельском хозяйстве
помощью или нанимал помощника, назывался кулаком. Хотя «кулак» спал на соломе и
жил чуть ли не в землянке. Он всё делал сам, ковал, плотничал, шил и прочее.
Семья, как правило, у него большая, сам в поле с семьёй сажал, косил, жал и
молотил. Машины прикупал. Сам машины чинил, копейку не разбрасывал. Работал
больше наймита, но он считался эксплуататором, раз нанимал помощников. Тысячи
обречённых с мозолистыми руками трудяг,
безвинных и раскулаченных, стали высылать в Пулин. На местах оставляли только
вступивших в партию и бедноту.
На 10 семей давали одну подводу
для вещей, детей и больных. Остальных кормильцев матушки России гнали, как
врагов народа, как скот. Некоторых возмущённых и непокорных колонистов,
теперешних кулаков, красноармейцы прикладами заставили идти на коленях. Через
некоторое время их ноги превратились в кровавое месиво. Они не могли даже
стоять.
Высланных стали собирать в
детском саду. Там был сборный пункт. Одну комнату с игрушками закрыли на замок,
в других разместили людей. Эмиль и Эмилия с семьёй тоже туда попали.
На улице было много военных. В
саду у них стоял большой котел, в котором солдаты варили вкусный суп. Запах от
него вскружил всем голову. Малышня, шантрапа всякая, шныряла повсюду. Свои, чужие,
не уследишь. Они где-то раздобыли котелки и к солдатам.
Повар-солдат навалил в котелок
огромный черпак. Так что малыш еле мог нести. Все семьи радовалась, и звали
малышей кормильцами. Они был счастливы. Солдатский суп был очень вкусный. С
макаронами и тушёнкой. Немцы макароны ещё никогда в глаза не видали, они всегда
варили самодельные «шеркен». Так все и жили вместе, как цыгане. А через стенку
был детский сад, днём там местные дети были, а ночью комнату закрывали на
замок. Вечера были длинные, осенние. Электричества не было. Радио ещё никто ещё
не слышал и не видел, про телевизор мечтать не могли. Вечера коротали за
горькими размышлениями и беседами.
Жильё освещали лучиной, свечкой
или, в лучшем случае, лампой-коптилкой. Чтобы не так было скучно, по вечерам
люди развлекали друг друга разными весёлыми или страшными историями. На это
тоже свои мастера были. То ли врут, то ли правду говорят, никто отличить не
может. А мелюзга, щантропа, всякая тут тоже первая. Сидят слушают, рты
пооткрывали. Истории с продолжением, каждый вечер интереснее становились. Уже
днём невтерпеж вечера дождаться. И вот сидит, не дыша, вся толпа, вперемешку со
взрослыми, дети, кто где устроился. А довольный рассказчик продолжает свою
необыкновенную историю. Вдруг за стенкой в детском саду, как на железнодорожной
станции, начал настоящий поезд идти. Паровоз гудит, с шумом пар выпускает.
Колёса по рельсам стучат. Громко так, и всё это за тоненькой стенкой, рядышком
в детском саду. Все оцепенели. Так страшно стало. Все разом услышали,
одновременно! Звуки чёткие. Наконец, старшие ребята посмелее, толкая друг
друга, подкрались к стеклянной двери и заглянули во внутрь. Там много всяких
игрушек лежало. Разные, машинки, человечки, кубики куколки и поезд игрушечный
стоял. Красивый, как настоящий. Рельсы, паровоз, вагончики.
Но все слышат, как он идёт! Всем
ещё страшнее стало. Рубаха вместе с волосами дыбом поднялась. «Herr Welt!» Уже все дрожат. Что такое? Что такое? Мелюзга
заплакала. Бегом все остальные прибежали, дверь взломали. Надо же посмотреть,
что это такое? Ничего!!! Всё на месте. Все игрушки стоят, как стояли. Ничего
там страшного нет! А поезд шёл! Все слышали. Много ведь людей было.
Долго всех трясло, успокоиться не
могли. Догадки строили. Многие живого поезда в глаза не видали и не слыхали его
никогда. Поэтому ещё страшнее казалось, что это за страшный зверь за стенкой
является. Наконец потихоньку успокоились, прижались потеснее и начали дальше
байку слушать. Вдруг поезд снова пошёл, ещё громче, ещё чётче, ещё отчётливее
звуки слышны. И так рядом, будто уже в их комнате проходит. Слышно было как
клацали железные буфера вагонов, как, прогибаясь, стонали рельсы. Громко колёса
стучат и всё так: «Чух, чух, чух! Чух, чух, чух! Чух, чух, чух!» Загудел! Чуть
паром не ошпарил. Ну, как настоящий, только не видать. Но слышно всё до ужаса.
Всё разом вскочили. Страх навалился нечеловеческий. Мурашки по телу
разбежались. Руки ноги отнялись. Дрожь затрясла тела. Все перепугались пуще
прежнего. Мелюзга рёв подняла. Взрослые опять в садик бросились. Ничего!!! А
Эмилия с женщинами в сторонке молиться кончила и говорит: «Das ist ein Zeichen! Это знак, знамение!»
Повезут нас куда-то на поезде,
далеко, далеко! Я уже на поезде ездила, точно так же всё было. Так же колёса по
рельсам стучали, и гудок такой же был»
Через пару дней собрали народ на
целый этап, приехали подводы, семьи погрузили на телеги и повезли на
железнодорожный вокзал. Народу на железнодорожную станцию, согнали много. Было
как в муравейнике, кто кричит, кто плачет, кто смеётся, кто крестится, кто
молиться. Кто устал от всего и лежал, скрестив руки и закрыв глаза. Когда народ
собрали, погрузили всех в чёрные от паровозного дыма товарные вагоны –
телятники. Там уже были деревянные нары. Кое-как разместились - поехали. Куда -
никто не знает.
Ехали долго, страшно хотелось
кушать и пить. Вагоны были битком набиты народом. Открывали вагоны только раз в
сутки, для того чтобы выкинуть мёртвых и набрать воды под надзором вооружённых
охранников.
Место, где всех вышвырнули из
вагонов в ночь, на 13 шлюзе. Это место называлось Тунгуда, в 40 км от города,
Белого моря и города Беломорск.
Карелия. Север. Снег. Промёрзшие
озёра. Дремучий лес. Колючий ветер. Всю зиму темнота. Солнца нет. Непригодные
для жилья, промёрзшие ледниковые пейзажи. Климат суровый, не то, что на Волыни.
Вечное поселение для скорого вымирания. Карельские берёзки маленькие, с
бородавками, утолщениями, наплывами на стволе, перекрученные на ветру давали
колонистам молчаливый пример стойкости. Немцы что верба, куда упадут там и прорастут.
Лишь бы в сердце тлела надежда, а в душе жил Бог. Он слышит политые слезами
молитвы. Даёт силы просящим. Вера даёт надежду. Надежда - силу. Библию
сохранили все. Без вины виноватые. Без родины. Без крыши над головой. Без
будущего. Без всяких гражданских прав. Говорить на своём языке – преступление.
О Германии вспоминать нельзя. Не раз повторял Эмиль тихонечко детям: «Мы
рюкзакдойче. С одним рюкзаком наши деды в Россию пришли, с одним рюкзаком наши
внуки вернутся в Германию. Всё, что мы нажили в мозолях, в поту в слезах, в
крови, останется за так России. Останутся и наши могилы, лишь память о нас
сохранили бы внуки! Ведь мы их фундамент. Россия спасибо не скажет, а они?
Внуки? Может, когда - нибудь в Германии, вспомнят о нас и напишут книгу о наших
страданиях? Дай Бог им счастья!» Всем немцам, немецкий язык запретили, и немцы
картавили на русском языке. Осваивали новые края униженные и обездоленные
трудяги. Всех людей как-то расселили в бараки, по нарам. Хорошо было тем, кто
успевал занять место около печки. Крайним было хуже. За ночь спящие примерзали
к нарам. О лечении не было и речи. Людей актировали как казённые вещи.
Списывали с довольствия, вычёркивали из списка.
Над конторским крыльцом висел
кровавый плакат. «Железной рукой загоним человечество к счастью!» А что это
такое «счастье» уже многие забыли, наверное, оно уже было, это когда был хлеб,
а ты уже не хотел, есть, потому что сыт. Кормили очень плохо, суп назывался
"Баланда". Хлеба давали совсем мало, постоянно хотелось есть. Младшенький
сыночек Эрвин, заболел корью, его положили в больницу. Сыпь по всему телу, весь
малыш в болячках. Стонет. Смотреть больно. Эрвин был на волоске от смерти, но
выжил. Его навещать ходили Эмилия и Адалина. Старшая дочь Линда оставалась дома
с детьми.
Советская власть стала оформлять
новые документы. Эмиля превратили в Емелю. Писарчук сказал, что истинное
сказочное, русское имя это Емеля, а Эмиль это пережиток проклятого буржуазного
прошлого. Спорить не стали, опасно! Емелю и других мужчин сразу забрали и
увезли в посёлок "Летняя-1" Они там работали на лесозаготовке. Лес
нужен был для строительства Беломоро–Балтийского
канала. Сталинская идея, братская
могила длиной 227 км, покрытая человеческими костями замордованных голодом и
каторжным трудом, соединяла Белое море с Онежским озером. В результате Москва
становилась портом 5 морей. Страна крепла, а люди умирали от слабости.
Вечером в киножурналах показывали
романтику и героизм промышленных гигантов. Дымящиеся трубы фабрик, гудки белых
пароходов, смеющихся лесорубов – стахановцев, перевыполняющих для кино норму.
Лесоповал - это тяжёлый и опасный
труд. Тракторов не было. Брёвна вывозили лошадьми. Деревья пилили вручную с
лучковой пилой или двуручной пилой «Дружба-2» Рабочий день без ограничения,
пока норму не выполнишь. Лесорубы спали на делянках. Со временем
спецпереселенцам предложили самим строить себе жильё. Семья Отто - восемь
человек - договорилась с семьёй Райнветер - четыре человека - построить один
дом на двоих. Построили его в течение года. Это был двухквартирный, бревенчатый
дом. Квартиры однокомнатные. Пока его строили, семьи жили в Тунгуде. Помаленьку
стали обживаться.
Дети пошли в школу, но одеть было
абсолютно нечего. Обуви нет, и Эмиль сделал школьникам обувку - "Klosen". По русски " Трепы". Это деревянная
подошва, а сверху кожа. В них дети ходили в школу. Пока дойдёшь, то ноги себе
чуть не поломаешь, потому что к деревянным подошвам очень прилипал снег и
получалось, что идёшь как в цирке, на ходулях. Потом когда немножко обжились,
Эмилия сшила всем бурки с лаптями. Такие сапоги из ткани и ваты по принципу
фуфайки. У кого детей было меньше, были побогаче и бурки носили с галошами.
Весной всей семьёй раскорчевали
участок под огород, посадили картошку. Затем Эмиль построил сарайчик. Купили
козу, появились козлята, стало своё молочко. Старшие мальчики завели кроликов,
кролики быстро размножались, их было довольно много. Почти каждое воскресение
кушали крольчатину. Потом завели кур, и на столе чаще появлялась яичница. Затем
приобрели поросёночка. Осенью кормил лес. Собирали ягоды. Заготавливали грибы.
Охотились. Рыбачили на лебедином озере. Жить стало легче, жить стало веселей!
Пока это всё осилили, Эмиль тяжело работал в тайге на лесоповале, но
зарабатывал очень мало. 25 рублей в месяц. На ноги надеть нечего, обуви купить
негде. И Эмиль отморозил себе в лесу обе ноги. Долго лежал в постели дома,
больницы в посёлке не было. Эмилия не отходила от больного. Лаской, заботой,
молитвами поддерживала дух больного мужа. Часами читала ему Библию. Рассуждала,
убеждала, умоляла, плакала. Какой-то фельдшер приходил, чем-то мазал, но, в
конце концов, большие пальцы у обоих ног Эмилю отрезали. Заживало это долго, а
больничные в то время не платили. Семья ели - ели сводила концы с концами. Все
заботы, вся тяжесть легла на хрупкие плечи жены.
Эмилия была кроткая, тихая,
ласковая и мастеровая женщина, умела очень хорошо шить. Она познакомилась с
местными карьялами и финнами, и ей стали носить заказы на шитьё. Приходили даже
из других деревень. Она шила день и ночь. Спала возле своей машинки. Это было
счастье, что они сумели привезти ножную, швейную машинку. Этот «Зингер» спас
всей семье жизнь.
Ещё очень помогло то, что младший
брат Эмиля, Райнгольд оказался в Америке. Ещё на Украину иногда приходили от
него письма. Райнгольд писал, что ещё в
1915 году он разузнал у людей, где ходят большие грузовые корабли. Забрался на
корабль и спрятался в пиломатериалах, а когда очень захотел кушать, то вылез и
признался во всём команде.
15 - летнего, худого и голодного
пацана команда приютила. Его помыли и накормили. В Америке он попал к хорошим
людям, у них не было своих детей, и его усыновили. Они его вырастили и женили.
Детей Бог не дал. В 38 году в Карелию пришло извещение, что этот Райнгольд в
Америке овдовел, заболел и умер. После него остался дом, который власти продали
теперь ищут наследников, чтобы поделить и передать наследство. Прислали 200
американских долларов. Эмиль был в лесу. Эмилия с Линдой куда - то ездили за
этими долларами и где-то обменяли их на рубли. Это была огромная помощь. Эмилия
всех одела и обула в тёплую и недорогую одежду. Все были несказанно рады
неожиданному спасению. Молили Бога за усопшего. Эмиль сказал, что смерть его
брата спасла их всех от голодной смерти. Но местные власти узнали, что в семье
были доллары и Эмиля начали таскать по милициям. По несколько дней его не было
дома. Приходил заросший, злой, запуганный и угрюмый. Часто прятался, чтобы
избежать встречи с людьми. Иногда говорил, «Если бы мы эти доллары не истратили
на детей, я бы им их унёс, чтоб отвязались".
Хоть и не молодые уже Эмиль и
Эмилия, а всё ещё не могли надышаться друг на друга. Когда они шли по улице,
шептались как голубки. Они ходили
как дошкольники, крепко взявшись за руки, или она держала его под руку, как
будто они всё ещё шли по церкви после венчания. Люди провожали их завистливым,
но добрым взглядом. Трудно Вам голуби! А вы как птенчики! Тем временем в
Карелии, за четыре года в семье прибавилось ещё два братика. Место рождения
получалось как у цыган, Линда и Альфред родились в Сибири. Райнгольд, Эдмунт,
Эрвин и Адалина на Волыни. Виктор и Володя в Карелии. Детей в семье стало
восемь, а с родителями 10 человек. У большой любви большое гнёздышко. Семья
подрастала и крепла. Иногда после бани в стиранной, чистой рубахе выходил Эмиль
на своё ссыльное крылечко, подносил к губам свою трубу и журавлино-лебединая
песня летела над сонными карельскими туманами. Труба пела и плакала,
вспоминала, тосковала и звала вперёд. Разрывала душу. Старшая дочь Линда тоже
брала свою старенькую гитару, и концерт у крыльца собирал народ на праздник
души и памяти. Сходились музыканты и зрители. Звучали в сумерках в полголоса
немецкие песни. Лишь за окном без устали, строчила Эмилия свою торопливую
мелодию на швейной машинке «Зингер».
Родительское счастье всё в детях.
А детям хорошо в отчем доме, когда дома тихо, уютно, тепло и сухо. По вечерам
собирались соседи на тайное собрание «Андахт». Изучали Библию, тихонько пели
песни, молились, делились новостями. Негромко отмечали праздники, Рождество, Пасху.
Учили детей. Радовались друг за друга. Крепли в вере.
17 летний сын Райнгольд легко и
красиво рисовал, два - три штриха карандашом и на белой бумаге проявлялось лицо
натурщика, передавался его характер и настроение. Фотография была редкостью, и
он делал людям множество рисунков. Простые люди и ссыльные, красноармейцы и
начальство приходили к нему с просьбами. Художник не отказывал никому. Однажды
его рисунки увидал комендант, подивился, повосхищался и посоветовал ему
поступать учиться.
- Ты же талант парень!
Люди коменданта уважали –
хороший, добрый человек. Через некоторое время он принёс адрес. Вместе выбрали
наиболее удачные рисунки и отправили в большом конверте за казённый счёт. Ответ
пришёл удивительно быстро. В нём сообщалось, что в академии приятно удивлены
самородным талантом молодого спецпереселенца. И несмотря на это, и в виде
исключения, за одарённость, Райнгольд Отто вне конкурса и без экзаменов
зачислен на заочное отделение в Ленинградскую Художественную Академию. Тут же
выслали программу обучения и задания на первый семестр. В конце учебного года
он ездил в академию сдавать экзамены. Учился он легко и хорошо.
Эйц, Эдик хоть и маленький, а уже
помощник. Научился лошадьми управлять и ходит в лес отцу помогать. Вывозит лес
на конной тяге. На санях между брёвнами его еле видно.
Красавица Адалина в 13 лет все
стихи наизусть знает, слова красивые в рифму складывает. Люди дивятся.
Некрасивое красиво скажет. Заслушаешься. Умница не по годам.
Эрвин будет мастером. Из полена
кухонным ножичком такие ложки выстрогает, что лучшего подарка во всей округе не
найти. Карельские малыши кроликов кормят. Коз пасут. Справляются.
Старшую дочь Линду выдали замуж в
20 лет за Фрайгана, друга отца, и она ушла из дома. Работала она до замужества
на железной дороге, ложили шпалы, но Юлиус был грамотный, добрый и
состоятельный человек. Он перетянул её в свою артель, и теперь она вязала
кружева на дому. Он, человек верующий, вдовец. Досталось ей в наследство,
красивое синее платье с христианской виноградной кистью на груди, а золотое
сердце билось под ней.
В новом двухквартирном доме
молодая семья подружилась с соседями, с молодой семьей из соседнего
Житомирского села Солодыри. С Эмилией и Асафом Шульц, и их тихим сыночком
Гельмутом. Было у них ещё два сыночка, да умерли. Умер и брат Эмилии Артур.
Погоревали, вместе, поплакали, да делать нечего, надо дальше жить. Жили дружно
и как могли весло. Чтобы не бегать по морозу вокруг дома в гости, мужчины
пропилили в разделяющей стенке, в бревне дырочку и женщины выручали друг друга
хлебом, солью и разговорами в длинные, зимние ночи.
У Эмиля с Эмилией в семье
осталось ещё четыре школьника и три малыша. Швейная машинка Эмилии, не зная
устали, продолжала строчить белыми ночами напролёт, а на заре в дремучем лесу повторяло
эхо стук топора Эмиля. Не вымерли. Обживались немцы на новых местах вечного
поселения. Постепенно стали замечать красоту Карелии и влюбляться в этот
суровый северный край. В белые ночи. В долгое эхо. В утренние туманы. В
журавлиный крик. В лебединое озёро. В хрустящий снег. В чёрное небо. В белые
снега. В огромные синие озёра. В голубые мечты. И рождались в избитой душе
прекрасные песни. Слова снежинками падали в сердце вместе с первым снегом,
светились с весенним солнцем, с грибным дождём, с жёлтыми золотыми листьями:
В разных краях оставляем мы
сердца частичку.
В памяти бережно, бережно,
бережно встречи храня.
Вот и теперь мы никак не могли не
влюбиться,
Как не любить несравненные эти
края.
Долго будет Карелия сниться.
Будут сниться с этих пор.
Остроконечные ели ресницы,
Над голубыми глазами озёр.
Белая ночь опустилась безмолвно
на ели.
Светиться белая, белая, белая
ночь напролёт.
И не понять то ли небо в озёра
упало.
И не понять то ли озеро в небе
плывёт…
Долго будет Карелия сниться…
Шёл сорок первый год!
Война.
(Третья депортация)
22 июня 1941г. началась война. По ночам в небе
страшно гудели какие-то самолёты.
В магазине сразу не стало хлеба.
Немцев-мужчин стали забирать в тюрьму. Эмиля забрали тоже, но потом выпустили,
так как семья у него была большая, и сам он был нездоров. Высылать стали уже в
начале июля 41 года. Утром приехали две телеги, погрузили всю семью. Эмилия из
вещей взяла только постельное, одежду и швейную машинку. Эмиль отрубил всем
кроликам и курам головы, и побросал в мешок вместе с перьями. В другие мешки
набрал картошки, и все, что было в доме поесть. Всех эвакуированных ссыльных
привезли на железнодорожный вокзал и погрузили в товарные вагоны. В вагонах на
станции люди жили почти две недели. Съели всех кур. Наконец собрали немцев со
всей округи в один эшелон и повезли в неизвестность. В вагоне-телятнике уже
были двухъярусные нары. В тесноте на нарах одна семья лежала над другой, как
селёдки в бочке. Старые и малые. Больные и здоровые. Через две недели в такой
обстановке люди начали болеть. Врачей в поезде не было. Лекарств тоже. Питание
ненормальное, заболели животы. Все хотят в туалет, даже очередь. А туалета нет,
есть параша. Это тяжёлое деревянное ведро типа бадьи, и пристроили его возле
нар, потому что свободного угла не было. Кругом нары, а на нарах люди. Если
кому-то приспичит на парашу, то двое из семьи сидящего на параше держат тонкое
одеяло вместо занавески. На это надо было смотреть два месяца.
А запах какой... И так во всех
вагонах. Люди начали тяжело болеть и умирать как мухи. Семья Эмиля попала в
вагон на нижние нары, а над нами разместилась семья, у которых было 4 детей.
Десяти, двенадцатилетние девочки, и двойня шесть - семь месяцев. Эти малыши
заболели. Они кричали до хрипоты день и ночь. Все люди в вагоне молились, чтобы
Бог прибрал их. Вскоре один умер. Его завернули в тряпки и везли, пока поезд на
другой день не остановился. Пришёл часовой с винтовкой, открыл дверь вагона, но
хоронить подальше от железнодорожных путей не разрешил. Бедные родители спустились
с насыпи, выкопали ямку, положили туда без гроба этого малыша. Нарвали в поле
цветов, обложили его в ямке, засыпали землей, поплакали и поехали дальше. Даже
место не запомнилось. Вокруг лишь лес, луга, болота да телеграфные столбы. Люди
в вагонах опухли от голода и слез, а начальник конвоя махал перед носом
пистолетом, обзывал всех недобитыми фашистами, которых надо убивать как бешеных
собак.
Иногда поезд подолгу стоял на
станциях, но вагоны были закрытые. Снаружи ходили часовые. Через несколько дней
умер второй ребёнок у этих людей. Его похоронили также у железнодорожной
насыпи, на неизвестном километре. Примерно в конце августа поезд пришёл в город
Котлас. Из всех вагонов вытолкали людей и погнали к реке. Там всех перегрузили
в огромные грузовые баржи-скотницы. У них в трюме, тоже были двухъярусные нары,
а в середине сделанная из железной бочки, стояла круглая печка «Буржуйка». Её
так прозвали, потому что она пожирала много дров, но абсолютно не хранила
тепло. Пока топишь - тепло, а сгорят дрова - сразу холодно. Народу в баржи
загнали очень много. Потом пришёл колёсный буксирный пароход и потащил баржи
вверх по реке. Тащил долго, целый месяц. Тащил в верховья реки Вычегды до
таёжного леспромхоза Усть-Нем база. Прибыли туда в конце сентября, на берегу
уже лежал снежок. Там всех погрузили на подводы и повезли 12 километров в лес,
на пятый участок лесоповала, в бывший лагерь для заключённых. Его окружал
шестиметровый бревенчатый забор, на каждом углу вышки для часовых. В лагере
кругом валялись пустые, грязные бочки, всякий хлам. В бараке на каждую семью
дали одну комнату, посередине знакомая печка «Буржуйка». Эмиль, Райнгольд и
другие мужики пошли пилить на дрова брёвна, из этого забора. Натопили печку и
стали греться и сушиться. На следующий день дали карточки в котлопункт и на
хлеб. В котлопункте по карточкам наливали в свою посуду, в котелок или в
кастрюльку суп с комарами из турнепсных листьев и давали одну ложку каши, хоть
в ладошку, хоть в консервную банку. Хлеб давали по норме, на сутки, рабочим –
600 грамм. Детям – 300 грамм. иждивенцам – 200 грамм. В котлопункт ходили всей
семьёй, каждый со своей посудой.
Все носили с собой ложку, мужчины
в нагрудном кармане, как сейчас носят авторучки. У многих она была самодельная,
деревянная. Сначала из семьи ходил за питанием кто-то один. Но соблазн был
большой. Он получал в котелок суп на всю семью, отходил в сторону и тут же
жадно хлебал из котелка гущу, а жидкость приносил домой. Люди это видели,
говорили и осуждали меж собою. Голод разделил людей. Во всех семьях стали
питаться отдельно. Мать отдельно, муж отдельно, дети отдельно. Голод разделил
людей.
От недоедания у всех было
переистощение, подозрительность, недоверие. Первым на новом месте в год приезда
умер младший брат Эмиля, Рихард, не дожив даже до 43 лет. Похороны были каждый
день. Всех выживших, вновь прибывших определили на работу. Взрослых - на
лесоповал, малолеток и доходяг на подсобные работы. Эмиля увезли в лес.
Райнгольда назначили нарочным. Хлебовозом. Каждый день 18 километров туда и
столько же обратно. Он таскал в рюкзаке на делянку лесоповала, для рабочих хлеб
из пекарни. Сам голодал, хоть и носил за спиной хлеб, но корки отломить, не
смел. За недостачу - тюрьма. Да и хлеб - это жизнь других. Разве можно?
Он очень уставал, выбивался из
сил. Рюкзак тяжёлый, сил нет, времени тоже, в лесу ждут на обед хлеб. Он
спешил. В конце апреле на севере в лесу ещё лежит снег по колено. Но дороги уже
раскисли, ноги мокрые, обувь плохая. Он очень вспотел, и прилёг в лесу на снег
отдохнуть. Простудился и получил двухстороннее воспаление лёгких. Всего неделю
проболел и 5 мая 1942 года умер, в 19 лет. Самая главная надежда в семье умерла
первой.
Эмиль, Эмилия и все дети очень
убивались. «Была в семье одна шёлковая ниточка и та порвалась», - причитала
Эмилия. Особенно плакал старший сын Альфред.
- Лучше бы я умер, - кричал он
навзрыд.
Через три месяца, в этом же году,
в августе, в 21 год умер Альфред. Он был с детства слабенький, инвалид,
постоянное недоедание, сквозняки, лето было дождливое, сырое, холодное. Он
простыл, тяжело заболел и его не стало.
В декабре не стало семилетнего
Виктора. Он заболел бронхитом. Болел недолго. Лекарств не было, помочь нечем.
В январе умер от воспаления
лёгких четырёхлетний Владимир. Семья таяла на глазах. Родительское сердце не
выдерживало свалившегося горе. Глаза помутнели, запали, волосы поседели, лицо
осунулось. Молодые выглядели, как старики. Кругом слышен стон, рыданье и
слёзные-слёзные долгие молитвы. Невинные дети умирали первыми. Затем умирали
здоровые огромные мужики. Они тяжело работали, и им надо было много еды, а есть
нечего. Они сгорали от работы и голода. Замерзали по дороге. Как в блокадном
Ленинграде, лежали и на лесных делянках занесённые снегом тела. Спасти их было
нечем, а горе пережить почти невозможно. Разум, сердце и нервы были на пределе
человеческих возможностей. Организм работал на износ.
В декабре 42 года семьи переехали
из леса, с пятого участка, в посёлок, в Усть-Нем базу, что стоял на другом
берегу реки в двух километрах от деревни Усть–Нем. В посёлке семью Эмиля из
пяти человек поселили в малюсенькой кинобудке местного сельского клуба. Эмиль,
Эмилия, Эйц, Адалина и Эрвин. Морозы были сильные. В день давали 400 граммов
хлеба, черпак бульона и 20 грамм конского мяса. Потом для поддержания жизненных
сил стали выдавать людям лошадиный немолотый овёс. Из вещей всё, что было,
проели. Ночевали в плохо отопленном клубе. Ложились спать на нары, прижавшись к
друг другу. Всюду клопы и вши.
Люди раздевались у костра, и
трясли над ним свою одежду над огнём. Клопы и вошки падали в пламя и стреляли,
как патроны от винтовки. Люди болели дизентерией. Туберкулёзом. Тифом. Цингой.
На щеках появились синие пятна, зубы выпадали. Люди заваривали вереск, сосновые
почки. Приговаривая, пили горячий, лесной чай!
Чай! Чай! Выручай! Меня силой
накачай!
Я от чая замечаю, много силы
получаю.
Если чаю не попьёшь, где же
силушку возьмёшь?
Чай смакует жалкий раб,
Чай попил, - совсем ослаб.
Подкрашенный кипяток поддерживал
температуру тела. Дети всё равно простывали, болели и умирали, умирали. Но
взрослым болеть некогда. Начальство торопит. У них свои заботы. План, нормы.
Идёт война. Фронт требует леса. Рабочим выдали старые солдатские одеяла. Их
рвали на куски и обматывали ноги, получались – дендюры. Ботинки были на
деревянной подошве и промерзали насквозь. Но всех погнали 18 километров пешком
на трёхсотый участок, в лес. Пилить, пилить, пилить... Лес валить, норму
выполнять.
Женщины и дети тоже
работали, но недалеко от жилья. В марте 43 года, Эмилия с Адалиной пилили чурки
для парового трактора. Вдруг смотрят - Эмиль идёт, аж шатается. Больной-больной.
Еле живой пришёл Эмиль с дальней лесной делянки пешком домой. Был сильный
мороз. Все лохмотья на нём промерзли насквозь до самого тела. Вся замёрзшая
одежда не гнулась и стояла колом, как железные рыцарские доспехи.
Его раздели,
напоили кипятком, растёрли тело снегом. Он как свалился в кровать, так больше и
не поднимался. Эмиль высох, как щепка. У него был сильнейший, кровавый понос. Дизентерия.
Кушать вообще было нечего, лечить тем более нечем. Пайку съели на неделю
вперёд. Голод. Эмиля накрыли одеялом и всеми тряпками, что были в доме. Силы
покинули его, и он заснул. Эмилия просидела у его постели всю ночь. Утром она
натопила печку и сварила ему луковый суп без соли, без картошки. Даже соли ни у
кого из соседей больше не нашлось. И то это было лучшее, что есть в доме.
Деликатес. Праздничное блюдо. Она послала детей разбудить Эмиля. Но через
минуту перепуганные дети сообщили с рёвом, что он уже холодный.
Папа умер. Сплошной
разноголосый, хриплый, страшный вой заполнил кинобудку. Страшно поверить в
случившееся и не поверить невозможно. Как жить дальше? Поплакали, поплакали,
помолились, да делать нечего. Слезами горю не поможешь.
Помыли его, а одеть то совсем не
во что. Как хоронить? Тогда Эмилия одела ему старые постиранные кальсоны.
Завязала все верёвочки. Надела нижнюю рубашку. Но ноги голые.
Она разрезала пополам свой чулок,
сшила на швейной машинке концы, получилось два чулка. Натянула их на холодные,
босые худые ноги, вроде как одетый. Чулки привязали верёвочкой к коленям.
Местный фальшер поставил диагноз - порок сердца и выдал свидетельство о смерти.
Так от холода, голода, болезней,
переживаний, в нечеловеческих условиях, замученный рабским трудом, кротко умер
в нищете, отец семейства, бывший зажиточный немецкий колонист из Житомира. Отто
Эмиль Карлович. Родился на Украине в трудолюбивой, обеспеченной семье. В
красивой немецкой колонии, где были каменные школы, богатые церкви. Жили в
достатке. Всё население было грамотное. Люди носили красивые одежды, кожаную
обувь. Имели крепкие хозяйства, керосиновые лампы, стальные плуги. Полные
погреба продовольствия. Трудились, плодились, никому ничего плохого не делали.
Но налетело вороньё с ветром революционной свободы и с кровавой диктатурой
пролетариата. Всех раскулачили, разграбили на основании закона. Шёл разбой под
управлением правительства и охраной государства.
Сельчане брали, кому - что
нравилось. Бились меж собою за немецкое добро, а самих трудяг и кормильцев
старались погубить, отослать подальше. Трубач, великолепный музыкант, знавший
великосветские манеры, валил лес. Он был хороший столяр. От нужды и
несправедливости зачерствело сердце, ослабло тело, устала душа. Обессилев,
выменял он перед смертью свою трубу у местной комячки, которой очень
понравилась, как труба блестит, на последнюю в своей жизни сигарету. Отмучился
Эмиль в 52 года, отгоревался, хоть и вины за собой не имел, и в наследство
ничего не оставил. Всё отобрали у него, даже жизнь.
На улице мороз 40
градусов. Как хоронить? Людей копать могилу не давали. Все на работе в лесу.
Как хочешь, так и поступай. Хоть так на кладбище вези и там оставь. Так и
делали.
Были случаи когда
покойника увозили на кладбище на санках и там закапывали в снег, чтобы весной
похоронить, когда земля оттает. А весной и косточек не находили, дикие звери
разнесли. Или кресты забирали на дрова обессилевшие люди, а холмики потом
сравнивались, и следа от человека никакого не оставалось. Но и в такой мороз могилу
копать невозможно, земля, как бетон. Копать некому. У Эмилии и детей сил нет. У
них и так от голода и горя руки ноги дрожат. Надо переждать.
Несколько дней жили
в одной комнатке - кинобудке вместе с покойником. Но даже спать негде, если
Эмиль лежит на единственной кровати. Места нет. Хоть под койку его сунь. Вообще
негде повернуться. Да и мёртвым нужен холод, а живым тепло. Тогда решили, что
пока морозы не спадут, его надо поднять наверх, на чердак кинобудки. Там была
холодная чердачная комната. Легко сказать, да как это сделать? Лестница на
чердак в кинобудке крутая, почти вертикальная. Как затащить туда наверх
мёртвого мужчину, слабой женщине с маленькими детьми?! Но другого выхода нет.
Эмилия взяла старую простыню. Эмиля переложили с кровати на простыню и давай
мёртвого отца и мужа, тащить всей семьёй на чердак. Дети Эйц, Адалина и
маленький Эрвин наверху, а Эмилия снизу. Раз, два, взяли! Ещё раз, взяли! Когда
уже почти вытащили его наверх, простыня лопнула и мёртвый, застывший Эмиль,
шарахнулся вниз на Эмилию. Все вскрикнули и плач перешёл в рёв. Выли как волки
в тайге. Эмилия ушиблась, и сил больше нет ни у кого. Что теперь делать? Теперь
вообще ничего сделать невозможно. Теперь и простыни нету. Теперь придётся его
за руки и ноги тащить, а он весь окоченевший, тяжёлый. С рёвом побежала Эмилию
на улицу в мороз, по людям. Стала стучаться в дома, кричать и плакать. Наконец
она вернулась с каким то скрюченным стариком. И все вместе кое-как, наконец-то
затащили покойника наверх, на чердак. Положили Эмиля на чердаке на пол. Эмилия
накрыла его порванной простыней, и так он лежал там неделю или больше.
Потом спали морозы,
выглянуло солнышко, заметно потеплело, но всё равно был ещё морозец задиристый.
Эмилия пошла в контору, выпросила лошадь и гроб. Это был даже не гроб, а тара,
обыкновенный грубо сколоченный ящик из нестроганного, мокрого горбыля. Доска с
не ошкуренной древесной корой, не обрезанная по краям, ничем не оббитый ящик с
большими щелями. Так иногда на скорую руку делали ящики для хранения картошки.
В столярке этих ящиков много, в прок заготовили. В такой гроб положили Эмиля в
его бедной одежонке. Всю жизнь человек работал, не разу в отпуске не был, ни
разу в ресторане не кушал, ни копейки зарплаты не получил, работал без выходных
и ничего детям в наследство не оставил.
Рано утром Эмилия и
оставшийся старший сын Эйц поехали на кладбище копать могилу и взяли мёртвого
Эмиля с собой. Дети выскочили к саням, помогли грузить. Эмилия помолилась,
поплакали, потом она велела детям идти домой. Маленькие Адалина и Эрвин
остались дома. Целый день дома ревели от горя голодные малыши и смотрели,
смотрели, смотрели в окно. Уже вечер наступил. Сумерки опустились на землю, а
Эмилиии и Эйца всё нет и нет. Неужели ещё что-то случилось? Уже тёмная ночь за
окном, а их всё нет. Наконец-то они приехали. Заплаканные малыши уже уснули на
холодном подоконнике. Замёрзшая, голодная и усталая Эмилия давай быстрее печку
топить. Дома холодно. Дети, не евшие весь день, держатся за юбку, не отпускают.
Эмилия давай варить, что Бог послал, а сил нет, упала бы на пол и уснула. Но
нельзя. Бог даст силы, выстоит и в этот раз. Эйц повёл на конюшню бедную
окоченевшую лошадь, пока распряг, пока вернулся, - полночь. Целый день долбала
Эмилия с сыном, на кладбище мороженую землю. Но так и не выдолбили могилку. Они
уже хотели выкопать яму глубиной с гроб, чтоб он хоть в земле был. Хоть не на
большую глубину, чтобы гроб скрылся под землею. И топором, и ломом долбили и
долбили каменную землю. Искры летят, а нечего не отламывается. Лопата вообще не
берёт, всё рукамии выгребали землю, не землю а мороженые куски. Гранит - не
земля. Сил нет больше, а уже темнеет. Придется видно так гроб оставить, снегом
завалить, да жалко собаки растащат. Стала Эмилия молиться, да причитать,
просить Бога о помощи. Вдруг смотрят, в сумерках едет на санях коми охотник из
леса.
- Что вы тут делаете ночью? -
удивился он.
- Да вот! Мужа хороню, - ответила
усталая Эмилия.
Хорошего человека Бог послал. Он
подошёл скинул шубу. Как он начал долбать, рубать, колоть мороженую землю. Сила
- то в нём мужская. Костёр развёл, землю отогрел, сами отогрелись.
Выкопал он могилку глубиной метр
с небольшим, так чтобы гроб можно было уже закопать. Ночь опустилась, и гроб
опустили в могилу при звёздах. Закидали всё мороженой землёй, как камнями.
Засыпали сверху снегом, да так и оставили. Вот будет лето, если будем живы,
тогда всё и сделаем, придём всей семьёй и поправим могилку.
- Спасибо тебе, добрый человек,
за помощь, - сказала Эмилия и опять заплакала.
- Дома то кто-то ещё остался? -
спросил он.
- Вот этот сынок старший, а дома
ещё двое голодные сидят. За год пятого хороню, - Эмилия заплакала навзрыд и
стала молиться по-немецки. Незнакомец вздохнул, сходил к своей лошади, вытащил
из саней подстреленного зайца и отдал Эмилии.
- Ну ладно, мне тоже пора. Не
горюй, женщина. Всем теперь нелегко. У нас тоже беда.
Похоронка с фронта пришла. Сына
на войне убило. Жена ослепла от слёз. Мать при смерти.
В других семьях тоже самое. Где
больше, где меньше. Кругом горе и слёзы. Бог даст, всё пройдёт, всё обойдется,
- сказал он и исчез в ночи.
- Спасибо! Добрый человек! –
крикнула в темноту Эмилия, прижала зайца к груди и тоже села в сани. Эйц
крикнул лошади, и та с радостью, рысцой побежала доимой. Так скромно похоронили
Эмиля в деревне Усть-Нем, в Усть–Куломском районе, в Коми АССР. Сегодня,
наверное, на тех местах и следов не осталось. Лес стоит. От голода и холода в
лесу почти все мужчины постепенно, поголовно вымирали. Работать в лесу
становилась некому. Умер Эмиль, и вместо него забрали на работу его дочь
Адалину. Вообще-то там, где трудились немцы, механизированный труд исключался,
но она была маленькая, щупленькая. Её поставили пилить чурки на электропиле,
чудо-технике того времени. Однажды к вечеру к ним пришёл какой-то доходяга, посмотрел
на работающих детей и сказал:
- Мужики мрут от такой работы, и
вы, и мы, все здесь передохнем. Бегите отсюда, девчата! Вот ваше спасение, - он
достал из кармана какую-то газету. Там была статья, что в Коми АССР в город
Сыктывкар, в посёлок Красный затон, эвакуирован из Карелии Пиндушский
судостроительный завод. Руководство завода разыскивает своих бывших рабочих, а
так же набирает людей, имеющих фабричные и строительные специальности для
работы на заводе. Кто желает вернуться на завод, просят откликнуться. Потом
приехали вербовщики. Старшая дочь Линда сразу завербовалась с Фрайганом на
Краснозатонскую Судоверфь и уехала в Сыктывкар. Там уже начинали работать
Пиндушские станки и пилорама.
Комендант Липнитский был старый
знакомый ещё из Карелии, и относился к людям довольно хорошо. Линда работала в
лесозаводе на навалке бруса. Женщины вручную грузили мокрый, тяжёлый брус на
сани или телеги, которые тянули лошади.
Рабочих кормили в заводской
столовой. Питались по талонам.
Новый поселок расположился в 14
км от столицы Коми АССР, города Сыктывкара. На другой стороне реки Сысола. Из
города добирались на теплоходе, около часа. Поселок расположился на красивом
берегу большого озера "Выль-ты", по-коми "Новое озеро",
которое соединили с рекой каналом. Сюда собирался на ремонт и зимнюю стоянку
весь речной флот, со всех северных рек. В лёд вмерзало много колесных и
винтовых пароходов, теплоходов, катеров, барж и шаланд.
Здания в посёлке были, в
основном, деревянные. Вдоль улицы тянулись деревянные тротуары. Вначале
образовалось два небольших поселка Судоверфь и Затон. Но когда приехало много
народа, завод заработал на полную мощность. Пилорамы пилили лес в три смены.
Строили деревянные баржи-скотницы, давали пиломатериал фронту и строили себе
жильё. Дома росли, как грибы. Многие, но не все хотели заводить своё хозяйство
и строиться. Они не доверяли советской власти, боялись, что как только они
заживут хорошо, опять всё отберут и сошлют ещё дальше. Но семьи помоложе
вынуждены были строиться и строились.
Со временем поселки слились в
один большой и красивый рабочий посёлок городского типа, Красный Затон. Сразу
за поселком начиналась тайга, она кормила и обогревала. В конце лета все были
на огородах или в лесу, копали картошку, собирали щавель, ягоды, грибы, мужчины
охотились и рыбачили. Люди создавали запасы на зиму, кто как умел.
Постепенно определилась основная
промышленность. Лесозавод, возникший на базе Карельской пилорамы, а
эвакуированная судоверфь переросла в Вычегодский Судостроительный Судоремонтный
Завод, сокращённо ВССЗ. Затем образовался техучасток, который следил за руслом
рек и земснарядами, углублял их фарватер. Позже возник лесхоз. Отдел рабочего
снабжения, ОРС. ЖКО жилищно-коммунальный отдел. Больница, профилакторий, школа,
вечерняя школа, школа ФЗО. ГПТУ, готовившее рулевых мотористов и судовых
поварих для речного флота. Открылся речной техникум. Открыли детские сады,
ясли, магазины, клуб, кинотеатр на 400 мест, подсобное хозяйство.
Население посёлка было многонациональное,
около 12 000 человек, кроме коренных коми, преимущественно были высланные по
национальному и политическому признаку. Это были раскулаченные, всех
национальностей, русские, украинцы, финны, эстонцы, бандеровцы, власовцы,
освободившиеся уголовники, вербованые и всякие другие. Люди подневольные, много
пережившие, перестрадавшие, но трудолюбивые и послушные.
Среди них было много русских
немцев, трудармейцев, спецпереселенцев и вечнопоселенцев. Они имели много
общего и много различий в условиях. Все немцы вначале имели запрет на работу
под крышей. Они находились под государственным, гласным, комендатурским
надзором. Немцы обязаны были раз в месяц лично отмечаться у коменданта. Без
письменного разрешения и сопровождающего НКВД запрещено было передвижение
дальше 15 километром от места жительства. За самоволку давали 20 лет каторжных
работ.
Спецпереселенцы и вечнопоселенцы,
различались ещё по одному признаку. Вечнопоселенцы хоронились только в местах
ссылки. Даже после смерти, покойник находился на месте ссылки под арестом и не
освобождался от наказания. Смерть не освобождала от власть имущих даже на том
свете. Спецпереселенцы считались наказанными лишь пожизненно. В случае смерти,
родственники могли забрать тело и похоронить со своей роднёй на кладбище в
соседнем лесопункте или, теоретически, на родине. Сосланные жили тихо и
покорно. Вольными в посёлке было руководство и пароходские, экипажи судов.
Водоплавающие в основном, были вербованные, а так же наведывалась лимендская и
котласская шпана. Весной и осенью приезжие устраивали между собой
многочисленные и жестокие кровавые драки. Шли стенка на стенку. Экипаж на
экипаж. Во многих заборах не хватало штакетников и кольев. Потом все
разъезжались, уплывали, и в посёлке опять становилось тихо. Летом в поселке на
суше мужчина был редкостью. Все были на работе, кто на реке, кто на пароходах,
кто на лесосплаве. Зимой наоборот посёлок оживал, было много народа,
пароходские были на берегу.
В конце января в Усть-Нем Базе, в
контору вызвали Адалину и объявили, что её вместе с другими тоже направляют на
работу в Затон на лесозавод. Адалина очень боялась, что её туда не возьмут. Ей
только что исполнилось 15 лет. Она была очень худая, хрупкая и маленькая
девочка. А если не возьмут на работу, не дадут продовольственные карточки и
нечего будет есть. Голода боялись все. Все жили впроголодь. Люди старались
вырваться из леса, из нищеты. Как выжить? Кругом нищета, даже перешивать было
нечего и швейная машинка всё реже и реже строчила свои рисунки. Эмилия уже
часто болела, и идти пешком с малыми детьми просто не могла. Из большой семьи
они оставались только втроём: Эмилия, Эйц и маленький Эрвин.
Больные, малолетки и доходяги
оставались в лесу, в бараках. В феврале сорок третьего года 18 завербованных
человек, взрослые и их дети, пошли в Затон пешком. Среди них была даже одна
женщина с грудным ребёнком. Дорога неблизкая. 350 километров, шли 18 дней, по
20 километров в день. Зима, холодно, одеты в лохмотья. Старая, рваная, плохая
одежда, не греет. В пути голодали. Хлеб, который дали на дорогу, съели ещё на
базе. Всю дорогу жили на милостыню. Попрошайничали. Шли из деревни в деревню с
протянутой рукой. Никто не верил, что дойдут, но дошли. Когда пришли в Затон на
завод, в отделе кадров им сказали, что так их не примут. Всем надо идти ещё 14
км дальше в город в баню, мыться, прожарить вещи и принести справку с печатью
из бани, что у них нет вшей. Это было что-то наподобие медосмотра. После этого
всем определили жильё и дали продуктовые карточки на 600 грамм хлеба и
абонемент в котлопункт. На другое утро прибывших поставили работать у станка.
Работали физически много и тяжело, по 12 часов в день. От 7 утра до 7 вечера.
Заводской гудок гудел рано, звал на работу. Нормы были высокие. Денег не
платили. Работали ради пайки, чтобы выжить.
В мае кончилась война. Люди
радовались, обнимались, плакали от счастья. Спешили передать новость дальше.
День превратился в стихийное, массовое гулянье. В сплошной праздник под
открытым небом. Пожарники в духовом оркестре играли без устали и перекуров.
Фронтовики - инвалиды с заплаканными глазами пили бражку. По весне, сразу после
ледохода, перебралась в Затон на большом колёсном пароходе «Пропагандист» и
Эмилия с оставшимися детьми, Эйцом и Эрвином. Из вещей осталась только одна
швейная машинка. Все поселились у старшей дочери Линды. В одной комнате
проживали Линда с мужем, Адалина, Эмилия, Эйц, Эрвин, три сестры Клят и Герта
Вегерт, - десять человек из разных семей. Из мебели были только нары, стол,
сундуки и гвоздики на стенках. Но жить стало веселей, жить стало лучше.
Появилась надежда на будущее. Стало легче дышать.
Нет войны. Хоть все были под
комендатурой, но обещали отменить карточную систему. В магазинах появился
коммерческий хлеб, потом появился вольный хлеб. Зарплату стали выдавать
деньгами. Люди потихоньку начали выпрямляться. Эмилия первое время пыталась
шить на швейной машинке, но силы её были на исходе.
В конце весны 47 года Эмилия
заболела гнойным плевритом и слегла в постель. Врачи взяли анализы и отправили
Адалину пешком в город в больничный городок, чтобы специалисты там дали
заключение и установили диагноз. За ответом велели придти через две недели.
Через две недели взволнованная Адалина пришла за ответом. Вышел тот же врач,
принёс ответ и спросил:
- Вы кто ей будете? Чей это
анализ?
- Моей мамы анализы, - ответила
Адалина.
- Вы не говорите ей, но она
дольше двух недель не проживет, сказал врач, сунул в руку бумажку с диагнозом и
ушёл.
Лучше бы он этого не говорил.
Заплакала Адалина.
- Это же мать моя! Никого на
свете нет ближе, чем мать. Как же мы без неё жить-то будем?
Всю обратную дорогу проревела
белугой, едва различая дорогу, добрела до дому. Дома вызвала на улицу сестру
Линду, объявила страшную новость. Обе ушли подальше от дома в лес и заголосили
от надвигающего горя. Наплакались, умылись и пошли домой. Дома не смели
показать свои слёзы, чтобы мать не догадалась.
Ровно через две недели Эмилия
умерла. Она лежала в постели, и выглядела очень уставшей. До последней секунды
она была в здравом уме. Ей было всего 49 лет. В июне было уже тепло. Похоронили
её красиво. Одели ей клетчатую кофточку, юбку. Гроб сделали из сухих, строганых
досок, сделали и деревянный крест с врезанной надписью. Гроб украсили живой
зеленью, полевыми цветами. Сделали из пихты венки с лентами. С работы выделили
людей рыть могилу, первую в этой семье, на новом месте, на затонском кладбище.
Дочери сделали букеты из цветов. Собрались родственники, друзья и Эмилию
повезли за Затон, на кладбище. Похоронили буквально в четырёх метрах от дороги,
так как люди всё ещё были обессилевшие и не могли идти дальше в лес, корчевать
и хоронить глубже. В холмик из песка зарыли новый сосновый крест. Черенком
лопаты сделали крест в песке на могильном холмике. Сверху обложили венками и
цветами. Помолились. Земляки сказали много красивых слов, спели христианские
песни. Поплакали и пошли обратно в Затон.
Через пару дней рядом с её
могилкой, посадили берёзку, словно живой календарь.*
Загорится в полночь в чёрном небе
Яркая полярная звезда.
И берёзке грустно над могилой.
Где душа уснула навсегда.
Как несправедливо и нелепо
Оставлять навечно, навсегда,
Этот трудный мир и это лето,
И родных печальные глаза.
На земле всевластно только время,
В звёздном небе смысл совсем
другой.
Каждый нёс по жизни своё бремя.
И в конце находит свой покой.
Но покой живым лишь только
снится,
Пока жив, горит огонь в душе.
Любящее сердце, как жар-птица.
Будет вечно помнить о тебе.
Ты звездою яркой в чёрном небе
Озаряешь тёмной ночью путь.
Поклонись, потомок, своим
предкам,
Что усыпали собою Млечный путь.
Райнгольд
Шульц
