Райнгольд Шульц

Я буду вечно прославлять

Ту женщину, чьё имя - Мать.

 

 

 

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

 

 

 

Мама - Шульц

( Исторический рассказ.)

( из цикла "Женщины")

 

 

Однажды мудрец спросил:

- Какое слово самое красивое?

- “Здоровье” ответил больной.

- “Молодость” проговорил старик.

- “Хлеб” отозвался голодный.

- “Победа” громко, провозгласил солдат.

- “Свобода”-  воскликнул заключённый.

Но самое красивое слово

- “Правда!”- заключил мудрец.

Но в это время это время раздался

детский голос сироты. Он сказал:

- Самое красивое слово на свете - «МАМА!»

И все согласились с ним.

 

 

Шульц (Отто) Линда Эмильевна была очень общительной и культурной женщиной. Она родилась в Сибири, в 1917году, в Иркутске, где служил ее отец, а может быть, был туда выслан. Есть такой исторический факт. Но записали ребенка, когда вернулись на Украину, в Житомирщину.  Родилась 29 октября по старому стилю, 17 сентября по новому. Но никогда  не отмечала свой день рождение, не знала где истина и верно ли все это. Да потом в это время все мы всегда были на огородах, копали картошку, некогда праздновать. Отчество и имя ей поменял, какой то русский граматютя. Он спросил? "Отчество?" "Эмильевна" сказала мать. Нет такого имени. Есть Емеля. Будешь - Емельяновна сказал писарчук. Имя? Линда? Нет такого. Будешь, Лида и выдал документ. Лидия Емельевна, Емельяновна, Емильевна, Эмильевна, Эмильяновна. Всякие бумаги есть, а истину не знаем. Против воли изменили всё, имя, отчество, фамилию, родину - только душу и кровь сохранили нам сквозь века.

Ее отец был Эмиль Карлович Отт или Отс, сделали Отто, был военный музыкант, великолепный трубач, умер в ссылке доходягой, с голода, обменяв свою трубу, - кормилицу и любовницу, на последнюю в жизни сигарету, выкурив сигарету - умер. Даже могилки не осталось в Коми земле на Усть-Нем базе. В документах карусель, в истории пятна, в памяти ясность, в сердце моём к вам любовь и благодарность. И вам, потомки, об этом не вредно знать. Знать и уважать!

Есть на свете счастливые лица, глядеть на них одно наслаждение. Они греют. С ними не хочется расставаться. От них исходит свет и доброта. Мама была голубоглазая, среднего роста, доброй, полной, улыбчивой женщиной с ямочками на щеках. Люди мою маму любили, у нас всегда был полный дом людей, к ней шли по любому поводу. По делам и поболтать, от неё веяло женственностью, вокруг нее была особая аура, возвышенная атмосфера, от нее шло какое то ласковое тепло, она говорила только хорошие вещи, её часто обижали, она плакала в одиночестве, жаловалась нам на  судьбу, но мы были дети и нам непонятны были её трудности. Она всё стерпела и никаких нападок не допускала, но и не всё могла выдержать. По-русски говорила с сильным немецким акцентом, путала мужской и женский род, она была малограмотная спецпереселенка немецкой национальности, вдова и просто беззащитная женщина, которая кротко несла свой тяжёлый крест через всю свою жизнь. Она всегда говорила, что у неё было два мужа и оба замечательных человека, которые слишком рано умерли и оставили её одну с двумя сыновьями.

Её высланная семья, родители и 8 детей нищенствовала и голодала, мама была старшей. Чтобы сохранить детей от смерти, они страшно задолжали состоятельному, грамотному, верующему вдовцу, который был на 2 года моложе маминого отца, и старше её на 24 года, тоже спецпереселенец. Возвращать долг было нечем, а спастись от голодной смерти, хотелось всей семье, заплатили мамой, её как рабыню выдали за него замуж, чтобы она не голодала и в будущем она смогла бы помогать своим не голодать. Долг погасили, а её желания никто не спрашивал. Так было в действительности. Голод шутить не любит. Мама очень хотела две вещи: жить в Германии и иметь дочерей, но Бог послал ей 3 сыновей, и одевала она их до сознательного возраста как девочек, пока мы не начали понимать, в чём дело и противиться. Звала нас всех по очереди - "Таня". Она очень любила своих детей и ради них шла на все трудности. У неё были интересные предложения от её сверстников, но она отклоняла их, боясь, что её детей смогут обидеть или унизить. Хотя материально, это могло нас поднять, но моральный климат семьи был у неё на первом месте.

Воспитывала нас своим трудом и любовью. Наш дом всегда был полон гостей, все кружилось вокруг неё как вокруг солнца. В родне она была старшей, и к ней тянулись. Все свадьбы и похороны в нашем посёлке не обходились без её помощи. Она прекрасно играла на гитаре и пела, знала многого печальных песен, очень популярных в то тяжёлое время, очень чувствовала красоту и умела её создать. Самые красивые цветы были в нашем доме, причём их было так много и такие диковинные, что все окна нашей квартиры утопали в них. И это на крайнем севере, где мы жили. Она радовалась каждому бутону, каждой набухшей почке, каждому распустившемуся цветку. Поливая цветы, она с ними разговаривала, они имели имена, а нас учила: «Не вреди природе. Не убей букашку. Не сорви цветок, он тоже живой. Ему тоже больно. У него тоже только одна жизнь". Зимой, когда они не цвели, она делала искусственные цветы из бумаги и втыкала  их в горшки. Через морозное окно с улицы они выглядели, как живые и люди заходили удивляться и попросить отросточек на рассаду. Летом весь палисадник переливался разными цветами, и когда ежегодно на 1 сентября перед школой, ночью их всех вырывали, она очень возмущалась и плакала. Она делала искусственные цветы и венки на свадьбы и на похороны, она шила невестам платья и фату, и все было в удивительно красивых цветах. Люди были довольны и не скупились, но они сами жили с нуждой под ручку, а наш достаток был весьма скромный. Часто на столе был только чёрный хлеб. Тогда она наливала в тарелку подсолнечное масло солила его, и мы макали туда хлеб. Было довольно вкусно. Бывало и попроще: суп - «Тюрюк». В воду кидали горсть сахара, крошили туда хлеб и ели ложкой. Или осенью с утра до обеда ходили в лес кормить комаров и собирать ягоды, она их помоет, насыпает в тарелку, зальет молоком, даст хлеб, и это был наш обед, который нам, пацанам, страшно не нравился. Очень часто она варила хлебный суп, который состоял из трех частей воды, пару картошек и черного хлеба, все это вместе варилось, и было очень вкусно. Иногда ставила на стол хлеб, соль и чугунок с картошкой в мундире. Мы морщились, хотелось что-то повкуснее. Что? Не нравится? Заелись? Ленин так кушал! Ну, если он так ел, то и мы будем и принимались чистить обжигающую пальцы картошку. При этом мама вспоминала, как в войну голодали, ловили крыс, варили суп, собирали на помойках картофельные очистки и выжили. Что так хорошо, как сейчас, мы ещё никогда не жили. После этого наш ужин казался королевским. С гостями шутила, что капуста самая лучшая закуска. Поставишь на стол не стыдно, а съедят - не жалко. Вообще готовила она изумительно, особенно когда приходили гости или по праздникам. Еда была не только вкусной, но и красиво украшена. Всегда говорила: готовить я умею, было бы из чего. Иногда на столе царил, суп с мясом. Она вылавливала ложкой мясо из своей тарелки и давала сыновьям. Показывая своё уважение и заботу. Вам расти. Вы мужики. Вам сила нужна. Отвечала она на наш вопрос. Мы не сопротивлялись. Эту пищу до сих пор не забыть. Придя из магазина, она ставила сумку с покупками на стол, разрешала нам копаться в ней, мы с удовольствием и восторгом доставали кульки с сахаром, маргарином, крупой и радовались до визга, было какое то сюрпризно - праздничное настроение. От нашей возни и ее лицо светилось счастьем. Она беззаветно любила нас всем своим существом. По субботам было всегда предпраздничное настроение. Мы смотрели на стенке диафильмы, и удивлялись, что наступят времена и суббота будет не рабочим днём, в домах будут стоять аппараты и в них можно будет смотреть кино, бельё будут стирать машины, кушать можно будет от пуза и чего захочешь, а продукты будут храниться в таких сундуках, где всегда холодно. Хоть бы одним глазком заглянуть в это светлое будущее, такое любопытство разбирало, сил нет терпеть и ждать так долго. И вот в квартире всё убрано, вымыты полы, в большой кастрюле нагрета вода. Мама начинала нас мыть в огромном тазу, отчитывая за синяки и ссадины, интересуясь где, когда и за что мы их получили. Потом нам намыливали лицо и шею, и мыло обязательно попадало в глаза, и мы хныкали, а то и ревели. Потом она поливала нас из кружки тёплой водой, целуя и приговаривая, чтоб ни что с нами не случилось. Затем заворачивала в душистое, махровое полотенце и несла в постель, которая пахла свежим, чистым бельём, дальними ветрами, травами, облаками и светлым будущим. На душе было невероятно празднично и уютно как бывает только в детстве. Мы с братом засыпали, а мама продолжала хлопотать по дому. Когда в детстве я просил у отца, денег на кино, он говорил, что их надо ценить. А ценят, когда сами заработают. Потом он давал мне лист бумаги. Карандаш и букварь на обложке, которой был нарисован Ленин. Нарисуй Ленина, чтоб был похожий, получишь деньги. Я рисовал его часто, и он был очень похож на того с обложки. Отец хвалил, я получал 10 копеек и бежал с ребятами в кино. У мамы было всё по - другому: "Мама! Дай 10 копеек на кино". "А про что кино?" Интересовалась она. " Про шпионов. Глупенькие, самое лучшее кино - про любовь! "Мы получали 10 копеек и бежали в соседний посёлок за 5 километров, где кино было по 5 копеек. Вот и сейчас мне больше нравятся мамины фильмы, а не про шпионов. Ещё в детстве мне всегда казалось, что существует, какая то невидимая связь чувств между матерью и детьми. Ведь мы произошли от мам. Это один организм, только разделённый. Они о нас всё знают. Даже если никто не видит, никого нет, но если я делаю что-то плохое, мама в данный момент это чувствует. Становится стыдно даже за дурные мысли, не то что - за дела.

 

Валенки для бедных.

 

Жили мы бедно, в двух маленьких комнатах по 6 кв. метров. Кухня и спальня, кроме кроватей из мебели был гардероб и тумбочка с братом на двоих. Верхняя полка его, нижняя моя, там всё помещалось. О своей комнате мечтать фантазии не хватало. Зачем? У нас был двор, улица, весь мир. Квартира у нас была служебная при комбинате бытового обслуживания. Мама там работала на пол ставки и выполняла множество обязанностей: уборщицы, сторожа, дворника, истопника. Весь день приходили люди, и она отвечала на вопросы клиентов, которые приходили в белошвейку, фотографию, часовую мастерскую, прокатный пункт или в сапожную мастерскую. Платили ей столько, что еле хватало с ее подработкой на питание. Квартира и электричество было, к счастью, бесплатное от комбината. Она вставала в 4 утра и топила 8 печек. Дрова не горели, были сырые с намерзшим снегом и льдом. Лед таял и тушил огонь, приходилось по много  раз начинать всё сначала. Дрова тоже надо было самой заготавливать летом, но привозили их осенью, когда уже шли дожди, их надо было еще колоть и складывать в поленницы, но они не просыхали. Дрова были в снегу и сырые, не хотели гореть, на улице трещал мороз, и мама плакала у открытой печной дверцы, и никто не видел ее, не пожалел, она плакала, предчувствуя, что к 8 часам комнаты не нагреются и когда придут работники, будет не везде тепло. Портнихи в холоде не смогут держать в руках иголку, то выспавшиеся и пришедшие на работу будут возмущаться и обижать ее со всеми изощренными подковырками, зная, что она смолчит и проглотит со слезами: немка, вдова, высланная. Дрова разрешалось  заносить,  на горбу в комнаты после окончания рабочего дня, когда рабочие уходили домой, но и за ночь они не успевали оттаять от снега. Каждая печка потребляла две вязанки  дров,  и мы как могли, помогали маме в ее работе. Мы были детьми. Весь вечер таскали втроем дрова, Таскали из колонки  ведрами воду на весь комбинат, на все нужды, попить, и помыть, и в умывальники, сапожникам, и в фотографию, и в белошвейку. Подметали и мыли полы, чистили от снега тротуары, а снега на севере было сверх достатка, у каждого была своя работа и не всегда это делалось нами добровольно. Сейчас можно сознаться - мы были довольно вредными, и ей приходилось воевать с нами. Нас ждали друзья, кино, игры, уроки, и мама очень переживала, когда мы старались отвертеться. Её методы воспитания применял я и для своих детей. Помогает. Себя она не жалела, вязанки были такие большие, что не пролазили в дверь, и она рыдала, застревая в них, и со слезами работала дальше. Она одевала на голову несколько платков и говорила, что у неё постоянный шум в голове, а, выйдя во двор или в посёлок, другой раз испуганно сообщала, что вдруг заблудилась в знакомом месте, ничего не узнавала, и еле нашла дорогу домой. Здоровье покидало её, но она не подавала виду, некогда, кто же детей на ноги поставит, надеяться не на кого. Когда ей становилось совсем плохо, она отлёживалась в постели, давая нам указания- завещания. Я возмущался. Нельзя же сразу о смерти думать, надо бороться, стараться и выжить. На, что она отвечала, что когда человек болеет, он всегда думает о смерти, как об одном из вариантов окончания болезни. Но только болезнь чуть отступала, она опять включалась в работу, засучив рукава, не дожидаясь полного выздоровления. Некогда болеть, кто за меня все дела переделает, спрашивала она нас. За всю жизнь она ни разу не была в отпуске, всегда брала компенсацию деньгами. Что такое "Ресторан" знала понаслышке. Она прекрасно вышивала и шила. В школу я ходил в манишке. Это вместо рубахи, под пиджак одевался нагрудник с воротничком и манжеты на рукава. Выглядело как рубашка, хотя пиджак был одет на голое тело. Брюки всегда были выглажены и стрелки стояли. Она умудрялась даже почистить нам ботинки, но это унижало наше мальчишечье достоинство, и мы протестовали.

Нас одевала, как могла. После смерти отца, его пальто-москвичка, было распорото, перевернуто на левую сторону, перекроено и получилось отличное пальтишко, в котором я много лет бегал в школу. В школе для бедных семей бесплатно выдавали новые валенки, мы тоже получали и хотя одноклассники смеялись над нами, нам в них было тепло, а на наши жалобы мать утешала, как могла и советовала не обращать внимания и перетерпеть, ей тоже тяжело. Учеба шла неплохо, и на школьных линейках приходилось выносить школьное знамя. Стоять рядом с директором, почетнее не было дела, и не всем это доверяли. Мама очень этим гордилась, а школьные обидчики искали повод примириться.

 

Гибель воробышка.

 

По весне мы всегда ходили на кладбище к отцу. На последние деньги она сделала металлические памятники на всю родню, для ее матери, мужа, его первой жены, её знакомой по высылке и старшего сына. Горько плакала она на могилках, прежде чем начать работу, а потом с каким то облегчением бралась за работу. Мы убирали, красили, сажали цветы, и на кладбище могилки наших дорогих людей всегда были в образцовом состоянии. После этого наводился порядок еще на двух-трех могилках знакомых, у которых не было никого в живых. Дома всегда соблюдался траур в день смерти отца, в этот день нужно быть тихим, как своя тень. Было время, когда отец искал лучшую долю, и мы уезжали в Сибирь, в Казахстан, но мама там очень скучала по своим родственникам, много плакала, и отец не устоял, мы возвращались на север. Жизнь там честнее. Леса дремучее. Снега выше заборов. Бабы и мужики, как сказочные герои. Морозы трескучие, грудь прожигают. Солнце на закате кумачом горит и всё вокруг золотом рядит. Звёзды ночью с кулак. Любовь там лебединая, одноразовая. Кто север полюбит, разлюбить не сможет. Мать с отцом жили бедно, но удивительно гармонично и дружно. Она всегда говорила, что для детей мама - солнышко, а папа - луна, детям оба нужны. Отец учил нас не спешить, но и не опаздывать, быть пунктуальным. Ложись спать на пол часа позже и встань на пол часа раньше, чем надо и всё успеешь. Будь аккуратным, доводи все дела до конца. Я с детства знал, что для мужчины является позором, появляться на людях небритым. Уходя из дома, прибери квартиру: может, вернёшься с гостями. Будет не стыдно. Встречать и провожать гостей надо не в доме, а перед домом на улице с христианским поцелуем. Он учил библейским и народным мудростям. Отец говорил:

«Отдашь-найдёшь, спрячешь-потеряешь...» "Не бойтесь отдавать, это всегда возвращается с торицей. Да не оскудеет рука дающего... Кто скупо сеет, тот скупо жнёт. Основа всему - любовь". Самое большее, что могут родители сделать для своих детей - это научить их любить. Дети не имеют права осуждать родителей и обижаться на них. "Ума набраться денег стоит!" У него была потрясающе, твёрдая христианская мораль. Высокий, стройный, худощавый, с карими глазами, в молодости заставлял девчат оглядываться. Но Житомирская тюрьма, ссылка, Беломорканал, лесоповал, голод, холод, переживание, нервы сделали своё дело. Отец часто болел, не мог долго сидеть, сапожничал стоя. Из алюминиевых, столовских мисок делал отличные расчёски на продажу. Он любил нас и берег маму. Калымил и копил деньги под подушкой нам на велосипед. Но и каждый раз, когда скорая увозила его в больницу, он отдавал эти деньги матери на жизнь, и мы огорчались: -  опять велосипед проскочил мимо носа. Мать плакала, готовила, что - либо повкуснее, и мы несли это в больницу. Отец выздоравливал, и мы все были счастливы. Ложась спать, они долго разговаривали, отец размышлял и планировал, мама всегда с любовью соглашалась с его доводами, казалось, что лучше, чем он придумал сделать невозможно. Она  поощряла его, гордилась им и при гостях хвалила его, когда он сделал новую табуретку или очередную горку-шкаф на заказ продажу, говорила, что у него золотые руки. Он и вправду был отличный столяр и сапожник. Своими руками построил за лето дом, жили мы тогда в сарае, вместе с поросятами, тёлкой, курами. Все вместе корчевали пни, сажали огород. Отец подорвал своё здоровье, поднимая тяжелые брёвна. Но к зиме мы переехали в новый просторный, деревянный дом. На улице трещал зверский мороз, окна покрылись льдом, телевизоров ещё не было, и мы часто сидели у открытой дверцы печки и беседовали. Иногда под настроение мама брала гитару. О, музыка! Музыка - это разговор Бога с людьми. Волшебный мир звуков. Мама чудесно играла и пела. Много  мирских и церковных песен знали они. Концерт всегда заканчивался одной и той же песней. Она с отцом пела на немецком, как в лесу на прохожего напал разбойник. Битва была на смерть, в конце выяснилось, что оба они родные братья. Горько плакали и обнимались окровавленные мужики, прося у Бога прощения, вспоминали родину и родных. Песня была слёзная. Тоскливая. Мама очень хотела, что бы мы были музыкантами, время пролетело, но денег на  гармошку так и не нашлось. Однажды пришел, какой  то знакомый и принёс письмо. Родители весь вечер перечитывали его и шептались, а потом отец бросил его в печку. Позже я спросил мать, почему в огонь? Мать ответила шёпотом, предупредив, чтобы я никому не говорил, ни на улице, ни k